Чтение онлайн

Большой проспект был пуст, это было странно: в это утреннее время харбинцы уже шли на работу и по другим делам, город вставал рано, а тут?

«Что-то происходит? Или уже произошло?» Он вспомнил прохожего, который метнулся от него, как от зачумлённого, остановился и не мог решиться, куда идти: ему хотелось проскочить несколько десятков шагов влево, к Гиринской, и заглянуть, что там происходит, – советское генконсульство было там. Но, с другой стороны, на даче оставался дед, о котором он обещал родителям заботиться.

«Без восемнадцати шесть! – вспомнил он. – Сейчас, наверное, уже без десяти! Поезд через полчаса!» И он решил спуститься по Гиринской до Садовой.

Гиринская поразила Сашика – она была полна людей и в середине перегорожена крытыми грузовиками и полицейскими кордонами. Он дошёл до ограждения, немного посмотрел на журналистов, которые буквально висли на полицейских, пытаясь проникнуть через их кордон, и понял, что может не успеть на поезд, и, не замечая, что тот случайный прохожий, у которого он спросил про время, все время шёл за ним, повернул.

По Большому проспекту он пустился бегом. Только в одном месте, пробегая мимо подворотни доходного дома, он увидел в глубине двора грузовик с крытым кузовом, который показался ему знакомым. Сашик на секунду остановился, оглушённый догадкой, и даже захотел забежать туда – а вдруг там Гога, тогда он ему хоть что-то объяснит, но тут же понял, что если он это сделает, то безнадёжно опоздает и приедет на дачу только после полудня.

На Соборной площади всё было как обычно: прозвенел трамвай и пыхтели, разгоняя сонных прохожих, автомобили.

«Ну Гога! Ну даёт! Зачем он продержал меня на этих дурацких ящиках всю ночь!» – думал Сашик; он сломал ветку и прострельнул ею по ажурной узорчатой ограде особняка Джибелло-Сокко.

Вставшее на почти ясном небе солнце быстро заволакивало тучами, и стало прохладно. Сашик поёжился. «Если я надену куртку и приеду в ней, дед сразу всё поймет…» – подумал он и понял, что придётся терпеть, и тут же вспомнил, как было холодно, когда он проснулся на ящиках.

Дома ему тоже показалось холодно, и он решил, что сейчас всё же наденет куртку, а когда приедет в Маоэршань, засунет её в рюкзак. Он стал обшаривать карманы, чтобы посчитать деньги на билет: медная мелочь была в брюках, а из кармана рубашки вместе с несколькими купюрами неожиданно вытащился сложенный вчетверо листок. Сашик удивился – он вроде ничего такого с собой не брал. Он развернул его и увидел, что на нём почерком Гоги было написано: «Спи дальше. Встретимся в лагере. Гога»; ниже было написано неизвестным почерком: «Александр Александрович! Кланяйтесь Вашему батюшке. Поручик М.К. Сорокин». Сашик удивился, но не Гоге, а «поручику М.К. Сорокину». «Кто это?» – подумал он, однако долго раздумывать было некогда, и он побежал на вокзал.

Город уже проснулся: около Свято-Николаевского собора толпились прихожане, шла обедня, люди заходили, а потом спешили на работу; звенели трамваи и по брусчатке резиновыми шинами шуршали автомашины. На секунду Сашику показалось, что всё, что произошло с ним вчерашним вечером и сегодняшней ночью, ему приснилось. «Вот бы встретить Гогу, – в сердцах подумал он, – но это вряд ли! Хотя почему? Вчера же он мне попался!» Но на пути от дома до вокзала Гога ему не попался.

Несмотря на утро, вагон дачного поезда, как и вчера, встретил его табачным дымом и шумной сутолокой, однако люди расселись, нашлось место и Сашику, даже весьма удачное – по ходу поезда у окна; он стянул рюкзак, положил его на колени и вспомнил про записку, которая лежала в кармане.

«Ну Гога! – опять в сердцах вспомнил его Сашик. – Так и не познакомил меня ни с кем!» Он достал записку, развернул её и сразу вспомнил, что половину ночи слушал разговор и что один из говоривших был Михаил Капитонович; он развернул записку и прочитал: «Поручик М.К. Сорокин». Почерк у поручика был ясный, ровный и, как показалось Сашику, неторопливый, как и его разговор, и он стал вспоминать.

Сашик знал про эту войну: он знал, что китайские генералы, даже генералиссимусы, сражаются между собой, и что все они борются с китайскими большевиками, и что вместе с ними на этой войне воюют русские. Несколько лет назад у его соучеников, сначала у одного, а потом и у нескольких, погибли отцы и братья, а кто-то даже пытался сам сбежать на эту войну. Об этом говорили мальчишки с его улицы; рассказывали страшные истории, в которые с трудом верилось, потому что они были очень страшные.

Сашик смотрел в окно и не замечал, как поезд прошёл по мосту через Мацзягоу и выкатился в пригород; его начало клонить в сон, но он вздрогнул и проснулся, когда на него выплыла гора отрубленных рук – «правых», он так отчётливо вспомнил слова Михаила Капитоновича; он вспомнил его голос, как будто бы усталый: голос человека, который всё это видел, но относился к увиденному равнодушно. «Странный он, этот Сорокин. Сашик развернул записку. «Александр Александрович!» – снова прочитал он обращение к себе. «Он и вправду знает папу, раз так написал! Интересно, а папа его знает?» Ему снова представилась эта страшная гора рук, она показалась ему выше дома, наверное, даже выше двухэтажного Чуринского магазина на Большом проспекте: «Чушь, не может такого быть!», а вокруг неё бегали китайцы с винтовками наперевес и палили во все стороны… потом Сорокин говорил что-то ещё очень страшное, но непонятное. «Странный он, этот Сорокин, а Рожиевский или Родиевский, он молодец! Он настоящий! Родзаевский! – Сашик точно вспомнил его фамилию – Родзаевский! Он молодец, а Сорокин странный!»

– Молодой человек, вставайте, если вам Маоэршань!

Сашик проснулся оттого, что его трясли за плечо.

– Проспите!

Он вскочил, подхватил рюкзак, забросил его за плечо и что было сил стал протискиваться в тамбур. В тамбуре было много пассажиров с чемоданами; он продрался сквозь них, спрыгнул на деревянный настил перрона и подумал, что надо было снять куртку и затолкать её в рюкзак, и тут же упёрся взглядом в деда. Кузьма Ильич сидел напротив, на лавочке у стены вокзала, и смотрел на него. «Дурак! – подумал про себя Сашик. – Зачем сел в середину? Если бы сел в первый или последний вагон, то мог бы через кусты проскочить на дорогу и…»

Дед встал и шагнул к нему, Сашику ничего не оставалось, и он пошёл к деду, тот положил руку ему на плечо и, заглянув в глаза, спросил:

– Намаялся, внучек? Ну пойдём! Видишь, как удачно, и ждать долго не пришлось!

Дед повернулся и пошёл, он шёл медленно, опираясь на палку, и Сашик невольно подмерял свой шаг под его; по его виду он сразу понял, что это был не первый поезд, который тот встретил; ему захотелось убежать, но он только спросил:

– Дед, только ты меня не обманывай!

– Не обману, внучек, когда же я тебя обманывал?

– Ты сколько поездов встретил?

Кузьма Ильич не ответил. Сашик шёл на полшага за ним, он был уже на полголовы выше его, он смотрел на его лысеющий затылок, но ощущал себя таким, как когда-то, когда ещё сидел на его коленях, и старик казался ему большим-большим, даже громадным.

– Ты приехал на третьем!

– И ты всю ночь не спал?

– Ну не всю ночь, но, когда проснулся, понял, что тебя нет, и тогда уж глаз не сомкнул.