Чтение онлайн

«24 марта, в четыре тридцать пополудни мы с моей дочерью Мией как раз собирались пить чай из какого-то суррогата (кошмар!), супруга и дочь Валентина были в гостях у соседей, когда мой слуга с заметным волнением доложил, что во дворец в сопровождении жандармерии и народной гвардии проник Халнек и требует, чтобы его провели ко мне.

Он требует… Последним, кто от меня что-то требовал, был король-император, но и тогда по форме это была просьба… Да еще дети, требовавшие в свое время упряжку с осликом. Мориц тогда с решительным видом явился ко мне и строгим, скучающим тоном, столь характерным для позднейших его парламентских выступлений, заявил: Отец, я и мой младший брат Алайош категорически требуем, чтобы данное годы назад обещание относительно ослиной упряжки наконец было выполнено! За что я готов был расцеловать сорванца.

Первое, что пришло мне в голову, — меня пришли арестовывать.

Жандармы, вооруженные револьверами и манлихерами, с вызывающе наглым видом взяли меня в кольцо. Халнек, выудив из кармана телеграмму, зычным голосом огласил ее содержание, а именно, что народный комиссар Лукач предписывает комитатскому комиссару Вельницкому под страхом смертной казни опечатать художественные сокровища Чакварского дворца, к чему чакварская директория должна принять незамедлительные официальные меры. Все их декреты заканчивались угрозами приговоров, что на практике означало не что иное, как баснословно высокие штрафы.

Стало быть, не арест, а инвентаризация, подумал я с облегчением. Времени что-либо предпринять было мало. Мы обменялись с дочерью Мией быстрым прикосновением, заменявшим нам обмен взглядами, после чего, сославшись на неустойчивое состояние здоровья, я сказал, что руководство комиссией возьмет на себя моя дочь.

— Это какой такой комиссией? — тут же встряла сожительница Халнека — вульгарнейшее создание с распущенными (!) ярко-красными волосами, в накинутом на плечи грубом мужском пальто, в вызывающем декольте, никак не вяжущемся со временем суток, — на что моя храбрая дочь, покраснев, поклонилась и ответила вместо меня, что комиссия — это они и есть, не так ли?

Я едва удержался от смеха. Ибо в мире, какие бы страшные минуты мы ни переживали, всегда есть что-то смешное, хотя далеко не всегда люди это замечают. Тем временем зал заполнила толпа сомнительного вида чакварских обитателей обоего пола, частично в официальном качестве, частично — руководимых злорадным любопытством и жаждой присутствовать при захвате дворца и „детронизации“ его хозяина.

Когда во главе всей этой орды моя дочь двинулась из зала, я, едва дверь закрылась за последним товарищем, через другую дверь устремился в покои моей жены, вызвал ее камеристку и в двух словах рассказал, что произошло (при этом не в силах избавиться от невероятно забавного чувства, что играю в какой-то комедии Мариво), и попросил дать мне ключи от ларей и шкатулок, в которых моя супруга хранит драгоценности.

Камеристка пришла в такой ужас, что не могла шевельнуться, как будто Халнек с компанией действительно уже перевернули вверх дном весь мир и кто был ничем, тот стал всем, и наоборот, ибо в том-то и был их замысел, а вовсе не в ликвидации „верхов“ и „низов“, как о том разглагольствовал сын еврея Штерка! Словом, я ощущал себя камердинером, а она, камеристка, моей госпожой, выжидающей теперь, чем кончится дело и чего я добьюсь. Я — впервые за все то время, что она провела во дворце, — пристально посмотрел на нее. И странно: она опустила голову, совсем как минуту назад моя дочь Мия. Возмутительно — да ведь я ей в отцы гожусь!!!

Слушая, как топали по коридорам товарищи, мы лихорадочно искали ключи. В конце концов лари и шкатулки открылись, и часть ценностей исчезала в моих широких, сужающихся у колен бриджах, где они благополучно застревали. Дабы облегчить процесс, я даже расстегнул брючный пояс и две верхние пуговицы, опуская в образовавшуюся таким образом полость вещи, щекотавшие своим металлически холодом голые ляжки, на которых я обнаружил впоследствии ссадины от заколок, булавок, брошей, бросаемых впопыхах просто так, без футляров; между тем я заметил, что камеристка стояла уже не с опущенной головой, а глазела, таращилась на меня, на мои руки и раскрытые бриджи.

— Закройте глаза! — грубо рявкнул я на нее, о чем впоследствии пожалел, но глаза она не закрыла.

— Ну тогда отвернитесь! — сказал я не менее раздраженным тоном, понятия не имея, как долго моей дочери удастся тянуть время, но девушка не отвернулась.

— Ну тогда помогите хотя бы! — подтолкнул я к оттянутому краю бриджей совершенно ошеломленную камеристку, ведущую себя так, как среди моих слуг не вел еще никогда и никто. Странный день! И не менее странным оказался вечер.

Набросив шаль на плечи девицы, я вручил ей кейс с самыми ценными украшениями и через потайную дверь выпустил ее в сад, где она должна была закопать его в указанном мною месте и тотчас вернуться назад. Все так и произошло, без того чтобы бдящие очи заметили что-либо подозрительное. Тем временем Мия провела по своим и своих братьев покоям настоящую музейную экскурсию, ведя с коммунистами, в том числе и с похабной бабищей, шутливые разговоры, тянула, насколько было возможно, столь драгоценное для меня время. Едва я, с выпрыгивающим от волнения и усталости сердцем, вернулся в свой кабинет, туда же вошла и руководимая моей дочерью делегация. И теперь я мог посвятить ей свое драгоценное время.

Кроме Халнека, входил в ее руководство один замечательный индивид — мозольный оператор, в былое время состоявший при этой должности не только в пештских купальнях, но и в бельгийском Остенеде. И до чего ж был велик соблазн обратиться к его услугам (ибо женские члены нашей семьи роковым образом страдали от проклятых волдырей и натоптышей, а профессионализму я цену знаю, но, опасаясь подвоха, пришлось промолчать). Протокол составлял отставной охранник из Будапешта, который все время сопел, брызгал слюной — то на бумагу, то на себя самого, то в воздух, — и сколько бы раз, из самых добрых намерений и желания ускорить дело, я ни предлагал ему помощь, он прерывал меня со словами:

— Уж я в этом разбираюсь лучше, потому как, когда вели опись в музее Эрнста, я стоял на часах и видел, как это делали господа профессора.

Так что книги мои, например, были инвентаризированы таким образом: „129 итальянских книг (большой лексикон по истории и искусству), высотой столько-то сантиметров“. Вместо Вольтера написали Мольтке. Я не вмешивался — если профессорам это все равно, то какое мне дело. Затем последовала часовня, куда эти безбожники ввалились в головных уборах. Халнек с мозольщиком оказались передо мной, поэтому мне не хотелось преклонять колени — не перед ними же! — но потом, устыдившись, все-таки преклонил, я-то знал, перед кем становлюсь на колени. Даже старому человеку непросто преодолеть гордыню.

В стеклянной витрине неподалеку от алтаря хранятся сорочка, меч и награды погибшего на войне моего сына Алайоша. Кое-кто из бывших фронтовиков разглядывал их с почтением. Халнеку это было явно не по душе.

— Товарищ, эти вещи описывать ни к чему, это не ценности, они никого не интересуют!

Сей мелкий эпизод заставил меня осознать всю беспредельную опасность коммунизма, его разрушительную силу и страсть, его природу (которую они не изменят даже при желании). То, что они сидят, развалившись, в моих креслах, еще не беда. Посидят и уйдут. В худшем случае расстреляют меня; конечно, приятного в этом мало. Но вечная жизнь — она ведь не здесь, не в этом дворце. Ну задурят своими наивными сказками людям головы, разрушат страну. Тоже мало приятного, слов нет, но страна-та сильна, даже если в данный момент кажется слабой, — как-нибудь переварит и это. Однако презрение, с которым они отмахнулись от дорогих мне реликвий сына, казалось страшнее всего. Да простит меня Всемогущий Господь, презрение это мне показалось Его презрением, презрением Господа и Творца, решившего поставить на людях точку.