Харон
Шрифт:
С момента прихода брата Сереги Инка перестала изъясняться человеческим голосом, только шипела и рычала. А живописному брату — у него и сапоги еще были разного цвета, зеленый и коричневый — вроде и ничего особенного от такого сестренки поведения. Он вообще не слишком их вторжению удивился, а про то, что Инка не навещает, говорил как бы между прочим, поддерживая по необходимости родственную беседу.
Объяснение, что Инка убежала сюда из одного своего мистического страха, решительно не удовлетворяло.
— Ну, не дадите так не дадите, — покладисто согласился брат Серега, — пойду на гуся тогда сменяю, она даст.
— Ты чего зверуешь? — спросил он Инку, когда Серега вышел, прихватив птицу с разбитым клювом. В чулане Серега погремел пустыми бутылками, поматерился, ища тару. — Зачем ехала тогда?
— Он меня в детдом и сдал, — сказала Инка, — в промежутках между отсидками. Мне двух годиков не было. Я потом узнала. Даже не уверена, настоящий он брат или как. По документам хотя получается — настоящий.
— Вы похожи.
— Я? На него? Ну, ты отпускаешь комплименты.
— Почему его местные боятся? Уголовников, что ли, мало видели? Или он не уголовник, что-то сильно ваньку валяет, у них так не принято.
— Не поэтому его боятся.
— А почему?
— А ты у него сам спроси.
Вернулся Серега быстро, водрузил на стол полуторалитровую пластиковую бутыль с чуть мутноватым самогоном.
— Короткая нога, одна здесь, другая там. Еще и под второго одолжился, сестренка-то его жарить-парить не станет, так на кой он? Не станешь ведь, а, сестренка? Ты ж городская, от готовки отвычная, у тебя там небось любая бацилла в холодильнике: колбаса, шпроты, разные ессентуки…
После полустакана зелья кожа на Серегином лице натянулась, скулы сквозь щетину порозовели. «Эривань» такого действия не оказал, видно, Серегин организм исключительно на здешние напитки ориентирован.
— Так зачем явилась, сестренка? — резко, не в пример самому себе, каким только что был, задал вопрос брат Серега. — Снова помощь требуется, того раза мало было? Учти, задаром я не помогаю, а цены нынче… растут. Как на нефть.
Инка зыркнула из своего угла, ничего не сказала. Решив не вмешиваться в разговор брата с сестрой, Иван протянул руку, налил себе еще, проглотил, содрогнувшись, мимоходом подумав, что, пожалуй, довольно.
— Что надо теперь?
— Оберег нужен, — медленно, словно с огромной неохотой, процедила Инка. — Сильный. Самый сильный, какой только сможешь. У тебя есть, я знаю. Ты можешь.
— Ага. — Серега поерзал на своем табурете, пробарабанил по столу заскорузлыми пальцами. Он выглядел довольным. — Занадобился, значит, братец. А бобер твой, — в его сторону Серега даже не смотрел — он чего ж?
— Ивана не трогай! — ощетинилась Инка еще больше. — Говори — да так да, нет так нет. Я заплачу… мы заплатим. Иван, ты позволишь взять у тебя? В куртке?
«Ориентируется девочка — загляденье. Новое поколение выбрало аурум. Оригинальным этот выбор не назовешь».
— Валяй, — сказал он, проводя рукой по шарфику, который вновь играл роль повязки. — Но прежде чем платить, надо знать, за что платишь. Мне лично пока не совсем ясно, однако тебе, Инесс, полный даю карт-бланш. Только уж сперва дело, плата потом, это у меня железно.
Серега поворочал своей кирпичеобразной башкой, небритой физиономией поморщился. Что-то, видать, себе такое сообразил.
— Это счас, мил человек, спроворим. Да ведь я бумажками-то не беру.
— Сказала же — заплатим…
Инка, потянувшись, достала Иванову кожанку, надорвала шов, вытащила футляр. При виде килограммового слитка Серега замигал.
— Ага, ага. Тогда, значит, садитесь вот сюда, гости дорогие. Сестренка тут, а ты, Иван, в сторонке малость. Со стола бы убрать не мешает, место мне расчистить…
Инка безропотно и очень проворно, будто Серега мог передумать, сдвинула в сторону снедь, бутылки, стаканы. Две свечи, несмотря на вовсю занявшийся день, встали перед братом Серегой. Инка поднесла было зажигалку, но Серега так на нее глянул, что она тотчас же убрала искусственный огонек.
Из печки, которую забыли закрыть, Серега выгреб кочережкой угольки. Тщательно раздул один, держа на голой ладони и, похоже, не чувствуя жара.
Уголек, выпустив струйку синеватого дыма, вспыхнул прямо в Серегиных корявых пальцах. Он поджег им обе свечи. Оглянулся косо:
— Удивляешься, мил человек? Удивляйся, удивляйся. С огнем-от разговаривать надо тож уметь. Ты, мил человек, живого огня не бойся, ты мертвого огня бойся, вот чего… Гляди, гляди на здоровьичко, мы люди простые, без секретов.
Вдруг показалось, что брат Серега непостижимым образом в мгновение ока набрал еще лет пятьдесят к неясным скольким своим. Перья волос совсем поредели, сделались серебряными, невесомыми. Рот провалился. Пальцы из заусенчатых обрубков превратились в тонкие, по-паучьи проворные и такие же отвратительные.
Будто дневной свет померк за кривоватым оконцем. Углы комнаты затянул мрак. Изменившийся брат Серега не спускал глаз с завороженной, как уснувшей с открытыми глазами Инки. Нечленораздельное бормотание ползло из черного беззубого провала Серегиного рта.
В непрестанно шевелящихся пальцах появилась веревочка. Пальцы обвивали ее вокруг себя, распускали, снова запутывали. Тянули и дергали в такт бормотанию, и в какую-то минуту стало ясно, что они вяжут на веревочке — да нет же, это был витой шнурок из трех шерстяных нитей — черной, белой и пестрой — один за другим хитроумные узелки.
Инка уже безотрывно смотрела только на дергающийся шнурок. Губы шевелились, повторяя за Серегой бессмысленные тарабарские слова:
— Одион, другион, тройчан, черичан, подон, ладон, сукман, дукман, левурда, дыкса…