Чтение онлайн

Похититель заорал на весь Шаргайл и тут же заткнулся, поймав спиной брошенный в меня нож…

…Еще от двух метательных клинков я ушел только благодаря Благословению Двуликого. А третий легонечко чиркнул меня по плечу и улетел в темноту.

Я мысленно обозвал себя первачом, упал на колено, вбил в клонящееся на меня тело полновесный Таран и метнулся следом, чтобы успеть достать того, кого сбило с ног отправленным в полет калекой.

Достал. Чеканом в правый висок. Тут же качнулся вперед — к падающему трупу, потом вместе с ним — влево и понял, что мои раны серьезнее, чем я думал: нога начала неметь, правую половину живота начало жечь, как каленым железом, а в голове ощутимо помутилось.

Криво усмехнулся. Упал на бок с перекатом. Потом, вставая на колено, заметил высверк стали и перекатился снова, но неудачно: Орлиное Гнездо было сравнительно невелико, и один из похитителей, вовремя прыгнувший наперерез, от души врезал мне ногой в лицо.

Под Благословением Бога — Отступника боль в сломанном носу показалась не сильнее укуса комара, и я, не обратив на нее внимания, принял падающую на меня руку с зажатым в ней ножом на левое предплечье.

Привычно отвел локоть в сторону, повернул кисть противника противосолонь и вниз — и почувствовал, что клинок, выворачивающийся из его руки, режет незащищенное наручем запястье!

Вспомнил Кручу. Вернее, его совет никогда не снимать ту броню, к которой привык. Выругался. Тряхнул головой, чтобы отогнать слабость. Выпустил из рук чекан, вогнал Орлиный Клюв [184] в горло атакующего и перекатился вправо. Оставив двух из четырех оставшихся на ногах воинов по другую сторону бьющегося в агонии тела и сократив дистанцию до третьего, вооруженного кинжалом и чем-то вроде рукояти кнута…

…Воспользоваться маневром с ходу не получилось — сначала у меня потемнело в глазах, потом подогнулась правая нога, и я потерял драгоценное время, пытаясь восстановить равновесие. Пришлось уходить снова, и опять смещением влево…

Воин не отставал. Вернее, двигался так, чтобы не закрывать меня от своих товарищей.

От бросков метательных ножей я уклонился. А потом вдруг соо бразил, чем занимается четвертый!

Рванулся к центру сарти, чуть не завалившись на подгибающуюся правую ногу, поднырнул под руку с ножом третьего, походя вогнал ему палец в глаз, добежал до «беглеца», зажавшего под мышкой один из двух свертков и уже почти добравшегося до щели между зубцов, вбил носок сапога ему под колено и тут же расколол его голову об угол зубца.

В глазах потемнело снова. На этот раз — намного сильнее. Поэтому Зимняя Вьюга получилась «на ощупь» и, по ощущениям, раз в пять медленнее, чем обычно.

Впрочем, все равно получилась — закрученное тело с расколотой головой наткнулось на почти дотянувшийся до меня кинжал и, продолжив движение, увело атакующую руку воина вправо.

— Х — ха!!! — выдохнул воин и захрипел: мой кулак достал до его гортани. Но не проломил — у меня внезапно подогнулись колени, а перед глазами замелькали блестящие точки…

— Умри!!! — Темное пятно, ок руженное желтым сиянием, вскинуло над головой что-то, похожее на мой чекан, и я, ощутив еще один удар — почему-то в живот, — начал медленно заваливаться набок…

…На лице древней старухи, с трудом выбравшейся из комнаты Крома, жили одни глаза. Все остальное: бледная, иссеченная глубокими морщинами и покрытая бурыми старческими пятнами кожа, тонкие, бесцветные и дрожащие от слабости губы, ввалившиеся щеки и беззубый рот — было уже мертво.

С трудом сделав пару шагов самостоятельно, «лучшая лекарка Шаргайла» обессиленно оперлась на клюку, дождалась, пока выскользнувшие следом женщины возьмут ее под локти, облегченно перевела дух и что-то проскрипела.

Что именно — я не поняла, так как не отрываясь смотрела на ее трясущиеся пальцы, с ужасом пытаясь понять, как я могла позволить уговорить себя доверить жизнь Крома человеку, одной ногой стоящему на погребальном костре!

— Дари [185] Иттира говорит, что она сделала все, что могла… — угрюмо посмотрев на меня, буркнула одна из хейсарок.

— Как он, ашиар’о? — спросила леди Этерия.

Помощница лекарки мрачно пожала плечами и опустила взгляд:

— Плохо. Он потерял слишком много крови…

— Слишком? — услышала я собственный голос, а потом вдруг поняла, что лежу на полу, морщусь от омерзительного запаха настойки сальви [186] и вижу над собой размытое пятно, в котором не столько видны, сколько угадываются черты лица баронессы Кейвази.

— Он… уходит, да? — кое-как собравшись с мыслями, выдохнула я.

Лгать она не стала:

— Пока нет, но… может…

— Помоги мне встать… — попросила я, закусила губу и вцепилась в протянутую мне руку. Потом кое-как поднялась на ноги и, с трудом переставляя неслушающиеся ноги, поплелась к открытой настежь двери…

…Кром выглядел плохо. Очень плохо: мертвенно — серая кожа, белые, сухие губы, ввалившиеся глаза. Выправленный, но жутко опухший и потерявший форму нос. Лоб, покрытый бисеринками пота. Мокрые, спутанные волосы. А почти все остальное закрывали многочисленные повязки, густо пропитанные лечебными мазями.

Вцепившись в его холодное, липкое от пота запястье и не почувствовав биения жил, я перепуганно рухнула на колени, склонилась над его полуоткрытым ртом и прислушалась к дыханию.

Дышал. Но как-то странно: то часто, поверхностно и очень шумно, то редко, глубоко и почти неслышно. А еще раз в минуту — полторы он замирал и переставал дышать. Вообще. И в эти мгновения вместе с ним замирала и я, пугаясь, что он умер.

Биение тоже нашлось. На шее — жилы бились часто — часто, но так слабо, что иногда терялись.