Чтение онлайн

Чарующим был и звук разливаемого коньяка. Того самого, времен французского короля Людовика Шестнадцатого, когда Конвент еще не подвел его под острое лезвие гильотины.

Дормидонт Савельевич краем глаза проследил, как Долгоруков потягивает коньяк. Пьет и сам не знает того, что эта янтарная загустевающая жидкость дороже золота! Воистину, дураков не сеют и не пашут. Они произрастают сами!

– Ну, как? – довольно спросил Всеволод Аркадьевич, когда первым выпил рюмку. – Правда, вкус недурственный?

При этом Долгоруков снова бросил на графа быстрый и незаметный взгляд, в котором прыгали крохотные бесенята.

– Правда, – разомкнул уста Тучков, стараясь не выдать своего состояния (кто бы знал, чего ему это стоило!), и, сделав каменное лицо, безмятежно добавил: – Великолепный французский коньяк.

– Вам понравилось?

– Конечно, напиток недурен, – ответил Тучков. – Так вы, князь, говорите, что уже выпили три бутылки этого коньяку?

Сева потупил взор:

– Каюсь, выпил. Понимаете… скучно было…

«Скучно ему было, черт его подери… – Графа едва не передернуло. – Скучно до того, что за два дня выпил три бутылки раритетного коньяку! Вкусно ему, видишь ли. Да он еще, похоже, и выпивоха… Дурак и пьяница – такого будет нетрудно обвести вокруг пальца…» – подумал граф Тучков.

Сам Дормидонт Савельевич пил крохотную рюмку мелкими – мельче не бывает – глоточками, прижимая раритетную влагу к небу и блаженно смакуя. Граф Тучков в сей момент был почти счастлив. И одновременно взбешен, что ему вместе с этим тупоголовым князем приходится пить столь ценнейший коллекционный напиток.

На граненом стекле оставались тоненькие блестящие струйки масляной жидкости, столь характерные для такого качественного напитка, – в какой-то момент графу захотелось вылизать и их.

– Еще? – спросил Всеволод Аркадьевич, когда, наконец, Дормидонт Савельевич досмаковал содержимое своей рюмочки.

– Нет, благодарю вас, – быстро ответил Дормидонт Савельевич. – Воздержусь.

– А я выпью, – произнес беспечно Долгоруков и налил себе рюмку до краев. Слегка приподняв, добавил: – За знакомство!

Тучков сдержанно кивнул, кляня в душе Всеволода Аркадьевича Долгорукова самыми распоследними словами, в том числе и не произносимыми в воспитанном обществе. «Вот ведь, гад, – думалось графу с неизбывной тоской и душевной болью. – Эдак он всю бутылку высосет зараз…»

– Прошу прошения за мою просьбу, – наконец не выдержал Дормидонт Савельевич, когда, выпив вторую рюмку, Долгоруков, похоже, намеревался налить себе и третью. – А не могли бы вы уступить мне эту бутылочку?

– Зачем? – простодушно осведомился Сева.

– Ну-у, я же в некотором роде коллекционер, – ответил Тучков и тотчас прикусил язык.

Боже, зачем он признался! Сейчас этот непосредственный князь задаст ему какой-нибудь дурацкий вопрос, и на него надо будет что-то отвечать. А Дормидонту Савельевичу крайне не хотелось, чтобы Долгоруков интересовался этим коньяком и в особенности его стоимостью. Но вопроса, к невероятному облегчению Тучкова, не последовало.

Всеволод Аркадьевич просто сказал, пожав плечами:

– Берите.

Граф бережно закупорил бутылку и взял ее в руки. Шероховатость стекла говорила о том, что бутылка хранилась очень долго. Похоже, он держал в руках коньяк, разлитый в бутылку еще в прошлом веке.

– Благодарю вас, князь, – совершенно искренне произнес граф. – А теперь разрешите откланяться. Дела, знаете ли.

– Заходите, – радушно произнес Всеволод Аркадьевич, провожая гостя до порога. – Я всегда к вашим услугам.

– Непременно, – ответил Дормидонт Савельевич, откланявшись и бережно прижимая к себе початую бутылку «Кло`д Крайфера».

Испачкаться он не боялся…

Ежели на Москве наличествует Хитров рынок и Сухаревка, куда в ночное время постороннему человеку лучше не соваться, потому как возвернуться из этих мест можно голым, то бишь обчищенным до нитки, громилами и уркачами – и это если повезет, ибо можно не вернуться и вовсе, – то в Казани имеется Хлебный рынок и Мокрая слобода. Весьма стремные места!

И правда, «Казань-городок – Москвы уголок». И хоть масштабы мельче, но Мокрая слобода в Казани то же, что и Хитровка на Москве. Похожие тупички и закоулки, куда лучше не забредать даже днем; те же ночлежные дома с «фатерами», занятыми бывшими мастеровыми, попрошайками, блудницами, босяками, беспашпортными и «гулящими» людьми, ворами и громилами, а еще бывшими некогда «приличными» людьми, допившимися «до ручки» и опустившимися донельзя, и прочей человеческой швалью.

Это дно. Падать далее некуда. По-другому – конец пути.

Это вход в темный тоннель, оканчивающийся не светом в противоположном конце, а зловонной преисподней. И вот сюда-то направил свои стопы Всеволод Аркадьевич Долгоруков. Задача его была в следующем: найти по возможности трезвого на сей момент «бывшего» человека, а лучше – актера, который бы мог сыграть предложенную ему роль представителя «Товарищества виноторговли К. Ф. Депре».

Когда Сева вошел в дом Бутова, в каковом разом помещалась ночлежка, трактир и самого низшего пошиба притон, а иными словами, публичный дом, его разом обступили замызганные и чумазые дети.

– Дай, дяденька, дай, – звучало со всех сторон. – Дай копеечку!

Вот этого делать было нельзя ни в коем разе. Стоит только дать гривенник одному, как на вас налетит десяток малолетних попрошаек, ежели не более, и вы в сей толчее ни за что не уследите, как у вас уведут часы, ключи, портмоне, зонтик, трость и даже запонки.

Долгоруков к подобному демаршу попрошаек, видимо, был готов, потому как мгновенно выявил в толпе детей заводилу, коего все слушались, и повел деловой и обстоятельный разговор именно с ним. Через минуту возле Севы было пусто, в точности как вокруг знаменитого тополя на Тверской, который не захотел загореться в пожаре восемьсот двенадцатого года. И когда французы покинули Москву несолоно хлебавши, тополь остался торчать на площади немым укором как императору-воителю Наполеону Буонапарте, взявшему древнюю столицу России, так и благословенному императору Александру Павловичу, добровольно отдавшему ее. Всю беспризорную мелочь разогнал сам заводила, потому как об этом его попросил Долгоруков. И всю основную работу провел именно этот пацан лет тринадцати, который стал приводить Севе, расположившемуся на скамеечке в сквере, одного за другим насельников ночлежки, еще не совсем потерявших человеческий облик.