Чтение онлайн

В этом сезоне с большим успехом шла стихотворная драма-сказка «Иван – купецкий сын» декабриста Кюхельбекера. Дочь бухарского хана Андану, влюбившуюся в Ивана, играла Виельгорская, ее кормилицу Зарему – Агния Баратаева, Ивана – «первый любовник» театра Ипполит Игнатов.

Неофитов пришел смотреть «Ивана» вместе с другим «валетом» – «графом» Давыдовским. Сын тайного советника здесь, в ссылке, занялся сочинительством и делал на этом поприще немалые успехи. Первая же его пьеса, «В края сибирские», была поставлена на сцене Тобольского театра, имела большой успех и подвигла Давыдовского сочинять и далее. Он написал еще две пьесы, одна из которых готовилась к постановке, и принялся за роман, описывающий похождения как его собственные, так и его друзей-«валетов». Неофитову в романе было уготовано одно из центральных мест.

Конечно, они взяли лучшие места в ложах. И когда на сцене подошла очередь для явления второго, они смогли лицезреть Андану – Виельгорскую во всем ее великолепии. А потом прозвучали слова Анданы, обращенные уже не к мамке Зареме, а как бы внутрь себя:

Эти слова были сказаны с таким чувством, с такой страстью, что Неофитов почувствовал уколы ревности.

«Она явно влюблена, – подумал он. – Что ж, тем слаще будет победа».

Все время спектакля Самсон не мог оторвать взора от Елизаветы Дмитриевны. Она была восхитительна!

Ему что-то шептал Давыдовский – он не слышал. Неофитова не было рядом с «графом»: вернее, тело-то сидело в креслах, а вот душа… Душа Самсона была там, в театральной Бухаре, которая уже казалась настоящей. Дух Неофитова, его суть присутствовала при разговоре Ивана со спасенным им Булатом, витала в комнате, где Иван собирался в обратный путь домой, а когда Андана, сгорая от любви к купецкому сыну, переоделась мальчиком и нанялась к нему слугой, душа Самсона была рядом, слышала весь их разговор и пыталась предостеречь Андану от необдуманного поступка.

А потом была степь, трусость и предательство Ивана, благородство Булата и муки прозревшей Анданы, убившей собственного сына. Ее и Ивана. И деньги, за которые Иван продал честь любящей женщины, дружбу и совесть. И здесь деньги, деньги… Права была великая императрица, государыня Екатерина Вторая, сказавшая некогда, что «театр – это такое место, которое должно быть во всей строгости училищем добродетели и страшилищем порокам»…

Когда опустился занавес, какое-то время стояла полная тишина. А потом зал словно взорвался рукоплесканиями. Актеров, занятых в «Иване – купецком сыне», вызывали аж четыре раза! А в цветах для Анданы – Елизаветы можно было утонуть. Ну, не с головой, конечно, но по пояс – наверняка! У многих из публики в глазах стояли слезы. Черт возьми, ведь это так печально, когда счастье, за которое можно было ухватиться, стоит протянуть руку, уходит потому, что эта рука в нужный момент не протягивается. И последний шаг к счастью, который остается ступить, не ступается.

Извечная тайна: почему человек так стремится к счастью и в то же время так боится быть счастливым? Почему благополучие и покой для него предпочтительнее? Ведь дело даже не в Иване, а в человеческой природе. Ведь ухватить еще раз счастье, заполучить его в свои руки, – увы, такой возможности может более не представиться.

Неофитов ждал выхода из театра Виельгорской, почти как влюбленный юноша. Или как воздыхатель-поклонник, один из тех, что с пылающими от восхищения взорами проводят под окнами примы дни и ночи в надежде увидеть своего кумира. В смысле, кумиршу. А уж если удастся поймать ее благосклонный взгляд или – какое счастье! – заговорить с ней, то сие, несомненно, будет являть верх неземного блаженства. Правда, Самсону Неофитову в отличие от большинства воздыхателей желалось блаженства вполне земного, но следует признать: он в достаточной мере испытал чувства, что клокотали в сердцах поклонников Елизаветы Дмитриевны Виельгорской.

Когда она вышла из здания театра, то целая вереница юношей и мужчин несла за ней букеты цветов. Все они складывались в коляску актрисы, и в экипаже для нее практически не осталось уже места. Тогда Неофитов быстро подошел к кучеру, сунул ему рублевик в ладонь и тоном, не терпящим возражений, произнес:

– Езжай, братец, к дому Лизаветы Дмитриевны без нее.

Кучер открыл было рот, но Самсон прошипел ему: «Я что тебе сказал?!» – и так посмотрел на мужика, что тот, кивнув и буркнув что-то вроде: «Ну вот, достанется мне седни на орехи», тронул.

Елизавета Дмитриевна растерянно посмотрела на отъезжающую коляску, и тут ее кто-то нежно взял под локоток и произнес чарующим баритоном:

– Лизавета Дмитриевна, не беспокойтесь, прошу вас…

Она перевела взор на говорившего.

– Вы, кажется, меня не помните? – лучисто улыбнулся Самсон Неофитов своей завораживающей улыбкой, против которой не могло устоять большинство встречавшихся ему женщин. – Нас познакомил на балу у генерал-губернатора его высокородие полковник Акакий Ильич Шинкарев…

– Ах да, кажется, припоминаю… Господин Неофитов, если не ошибаюсь? – приподняла бровки Виельгорская.

– Не ошибаетесь, Лизавета Дмитриевна, это именно он. То бишь я, – Самсон шаркнул ножкой. Кажется, он был польщен, что его помнят, из чего мгновенно сделал вывод, что следует ковать железо, пока оно горячо. Горячо у Неофитова было и в голове, и в теле. – Позвольте, я вас подвезу, – сказал он, причем это был скорее не вопрос, а неоспоримое утверждение, давно и вполне решенное.

Виельгорская снова вскинула брови и задержала взгляд на Неофитове. Очевидно, он произвел на нее должное впечатление, ибо она весьма благожелательно спросила:

– А где же мой экипаж?

– Я отправил его к вам на квартиру, – просто и без обиняков сказал Неофитов.

– Но зачем?

– Чтобы предложить вам свои услуги – довести вас до дома и тем самым провести с вами наедине несколько минут, которые сделают меня счастливым, – честно ответил Неофитов. – Кроме того, ваш экипаж был до того загружен цветами от ваших воздыхателей и поклонников, что вам все равно не хватило бы в нем места. Вы ведь не стали бы выбрасывать цветы?

– Нет, – ответила Лизавета.

– Ну, вот видите, – произнес Самсон решительным тоном и предложил актрисе руку. И она приняла ее.

Когда они уселись друг против друга в коляску Неофитова, Елизавета Дмитриевна спросила:

– Вы как-то странно говорили про моих воздыхателей и поклонников. А вы, стало быть, не входите в их число?

– Я лелею себя надеждой быть вашим… другом, – ответил Неофитов, сделав упор на последнем слове, и со значением посмотрел в глаза Виельгорской.

– Но вам нравится, как я играю… хотя бы немного? – слегка обиженно спросила Лизавета. Впрочем, обиженность ее была явно наигранна. А вот что было на самом деле – опытному мужчине вполне возможно было прочитать по ее глазам.