Чтение онлайн

В болоте, как и в море, попадаются острова. Это очень приятная штука — остров в болоте. Просто счастье. Но и такое счастье в этот день не давалось им в руки. Торопливо проползли на запад сумерки, уже накатывалась ночь, а места, хоть чуточку похожего на сносное, для ночлега не было. Их окружали вода и болотный нюр — чахлые, заморенные сосенки, робко жавшиеся к моховым кочкам.

Пушкарев остановился и спустил рюкзак со спины.

— Все. Придется здесь…

— Что ж, в воду ложиться? Хоть немного бы посуше…

— Тебе, может, и кровать надо? — вдруг закричал Пушкарев. — Перину подать? Электрическую грелочку? — И, поняв, что кричит зря, от нервной слабости, засопел сердито и смущенно и тихо добавил: — Ничего, как-нибудь… Сосенок наломаем.

Сосенки были маленькие, тощие, и ломать и рубить их пришлось много. И никак не разжигался костер: все вокруг было мокрым. Спички гасли одна за другой, последние обрывки бумаги не помогли. Пушкарев дважды перелистал негнущимися пальцами журнал наблюдений и спрятал его: чистых листов уже не было. Посмотрел на спички — их оставалось совсем немного. В последнем коробке.

— Вот что… — начал он и запнулся, помолчал. — Дурака я свалял — ружье бросил. Надо бы ложе на растопку. А сейчас… Придется, брат, без костра. — Он решительно завернул спички в промасленную тряпицу и убрал в карман. — Еще ведь и морозы будут.

Юра смотрел на него, словно не понимая, о чем речь. Бестолково смотрел. Потом шагнул к своему рюкзаку и рывком вытащил гитару. Рука сама зачем-то, видимо просто по привычке, легла на струны.

— «В глухой и далекой тайге…» — с какой-то странной усмешкой речитативом выговорил Юра слова из песни и сразу же резко отдернул пальцы от струн. — Держи-ка. — Словно боясь, что Пушкарев откажется, он сильно ударил гитару о колено, она жалобно звякнула и переломилась. — Все равно, — сказал Юра, — отсырела…

Спали они в эту ночь по очереди: деревьев для нодьи не было, костер быстро прогорал. Дежуривший у огня отдавал верхнюю одежду тому, кто спал.

Проснувшись, Пушкарев увидел, что костер горит неярко, вяло. Юра сидел, скорчившись, и в глазах его были слезы. Острая жалость полоснула Пушкарева. Отодвинувшись в глубь палатки, он завозился, крякнул, покашлял. Помедлив, спросил:

— Как там жизнь под небом?

Юра отозвался глухо и невнятно. Помедлив еще, Пушкарев выбрался к костру. Повернувшись к нему спиной, Юра рубил ветки. Очень захотелось подойти к этому милому верзиле, обнять его и сказать… сказать что-то необыкновенное — возвышенное и вместе с тем простое, теплое. Но на ум не приходило, из горла не лезло ни одно такое слово.

Пушкарев сел у огня. Потом (зачем он это сделал, Борис Никифорович вряд ли сумел бы объяснить) из внутреннего нагрудного кармана вынул фотографию Наташи, долго смотрел на нее и сказал:

— Вот, брат…

Юра взглянул на портрет, на Пушкарева, все понял, в глазах его мелькнули и изумление, и радость, и еще что-то большое и светлое, как откровение. Юра тихо опустился рядом с суровым своим товарищем и промолвил только:

— Да… — и вздохнул.

Тревога на базе росла. Негаданно ранняя зима грозила бедой. Не дожидаясь, когда мороз скует болота, Кузьминых отправил к Вангуру людей с теплой одеждой и провиантом. Один из них вернулся, чтобы сообщить, что никого не встретили, но поиски продолжают. Посоветовавшись со стариками, профессор послал еще две небольшие партии в урман. Однако надежды на них было мало. Искать иголку в сене…

Кузьминых решил просить помощи. Тут же написал радиограмму. Четко выведя подпись и поставив точку, передал листок радисту:

— Давай, Волчков, кричи, — и, тяжело ступая по широким, чуть покатым половицам, принялся шагать по комнате.

На пороге дымил трубкой Василий. Наташа, обеими руками ухватившись за край скамьи, впилась главами в маленького вихрастого Волчкова. Сильно хмуря безбровый лоб, он передавал радиограмму:

— «…в количестве четырех человек предположительно в квадратах семнадцать — восемьдесят четыре, семнадцать — восемьдесят пять. Положение серьезно осложняется неожиданно ранними, морозами и снегом. Прошу срочно организовать поиски, а также доставку теплой одежды и продуктов питания с воздуха. Профессор Кузьминых. Передал Волчков…» Перехожу на прием. Перехожу на прием.

Томми, лежавший у входа, вдруг заскулил. Наташа зло швырнула в него варежкой, резко поднялась и, подойдя к окну, уткнулась лбом в стекло. Снаружи о стекло хлестали горсти колючего, хрусткого снега.

Почти из-под самых ног, взметнув снег, взлетела копалуха. Пушкарев и Юра разом выругались и проводили птицу тоскливым взглядом. Вдруг Борис крикнул что-то и протянул руку в ту сторону, куда улетела копалуха.

— Сумех, — повторил он, и опять Юра не понял. — Да вон, на дереве.

Среди заснеженных веток виднелся небольшой амбарчик, поднятый кем-то на дерево, на высоту в пять — шесть метров.

— Промысловый амбарчик, «сумех» по-мансийски. В них охотники припасы оставляют. Повезло нам, брат!

Они бросились к амбарчику бегом если только это можно было назвать бегом. Пошатывало, ноги подгибались и путались… Наконец вот он — их спасение, жизнь!.. Стволы, на которых стоял амбарчик, были старательно очищены от сучьев и коры.

— Так не взобраться, — часто дыша, сказал Пушкарев. — Это от росомах очищают. — Он начал оглядываться и разбрасывать ногами снег. — Тут жердь должна быть с зарубками. Вместо лестницы.

Действительно, под амбарчиком лежала засыпанная снегом толстая жердина с зарубками. Ее нужно было приставить к сумеху.

— Берем!

Эх, Юра! Не на тебя ли глядя, восторженно перешептывались во дворе мальчишки, когда ты играючи упражнялся с пудовыми гирями? И где твоя, Борис, цепкость сухих, тренированных мышц?.. Все высосал урман.

Конец жерди поднимался метра на четыре, покачивался и дрожал, беспомощно тыкаясь о стволы. Поднять его выше, приставить к амбарчику они никак не могли.