Чтение онлайн

Выскользнув из ее лона, Род перекатился на спину.

— Ты хочешь сказать, что не слышишь, как они над нами смеются?

— Род. Никто над нами не смеется. Мы здесь совсем одни.

Близоруко щурясь, Род попытался вглядеться в тьму, затем стал копаться в иголках, пока не нашарил очки. Серебряными статуями в лунном свете сверкали сосны. Вдали, там, где праздновали выпускной, сияли огни. Издалека докатилось эхо веселых выкриков.

Род огляделся по сторонам. Тэмми не ошиблась: они были одни.

Тэмми продолжала:

— Да здесь же никого нет, кроме нас с тобой…

Перестраховываясь, Род покосился налево. Затем направо.

— …кроме нас с тобой и этих птиц.

Род поднял глаза. На сосне сидела дюжина черных дроздов.

И тут дрозды вновь захохотали.

Хохот был прерван звонком в дверь. Словно бы пробудившись ото сна, чувствуя себя разбитым и раздавленным, Род прошлепал к двери. Голова у него болела, во рту пересохло. На экране стая черных дроздов облепила пришкольную спортивную площадку.

Род открыл дверь.

И в квартиру вошел дядя Гарри.

Он был одет в комбинезон, заляпанный краской. Руки у него поросли густыми, как шерсть, черными волосами. Он выглядел совсем как тридцать пять лет назад.

Покосившись на экран, Гарри замешкался. Кашлянул. От него запахло пивом.

— Ну ты даешь, Родни, — произнес дядя Гарри. — Как это мило с твоей стороны. Ты поставил нашу песню.

Гарри захохотал, и птицы на экране взлетели. Из школы с визгом, не разбирая дороги, повалили испуганные дети.

Родни попятился и раскрыл было рот, чтобы вскрикнуть, но обнаружил, что онемел.

И бежать ему было некуда.

Он отворил дверь — и уперся взглядом в кресло, стоящее посреди комнатки. Естественно, изумился — какому гостю пришло в голову переставить его любимое старинное кресло, никогда и ни при каких обстоятельствах не покидавшее своего обычного места у письменного стола? Он встревоженно огляделся — может, еще что-нибудь передвинуто? Что вообще происходит может, в квартире побывали воры? Подошел к столу, проверил книги, пишущую машинку, открыл верхний ящик, закрыл, заглянул в остальные — все на месте, ничего не пропало. Переместился к большому бюро, там тоже пооткрывал все ящики. И опять все на месте. Вышел из комнаты, которую гордо именовал "своим кабинетом", хотя, если честно, какой там кабинет — обычная клетушка, — и направился в гостиную. Стоп. Кто это поднял крышку рояля? Он сам — или нет? Не помнит. Посмотрел на кушетку — подушки не смяты. Стулья, пуфики, чайный и карточный столики, торшеры — там, где им и положено быть. Снова подошел к роялю. Нет, ноты Шуберта забыл на нем, конечно, Джон. Тем более он сейчас репетирует. А вот откуда взялся на рояле Сати? Да еще и раскрытый? Теперь — в столовую. С сомнением взглянул на низкий буфет и на всякий случай отпер тот ящичек, в котором хранилось материнское столовое серебро. Так, и серебро лежит, где лежало.

Тогда, стало быть, в спальню и — по прямой — к гардеробу. Ящики, ящики и еще ящики — а особенно верхний, в котором — все золотые запонки, и золотые булавки для галстуков, и безвкусные золотые цепочки, которые в жизни не надевал, но хранил как память о Теде Блайте, первой своей любви. Он открыл ящик — за спиной прозвенел странный голосок: "Привет!" Сердце в пятки ушло, подскочил от неожиданности и — обернулся. Не много же он там увидел — не женщину даже, девчонку. Девчонка лет двенадцати (а может, все-таки молодая женщина?) сидела на кровати, удобно устроившись средь подушек. Средь его, между прочим, подушек! Она, глядя на него в упор, улыбнулась (он аж задохнулся от возмущения!!!), небрежно извлекла из кармана зажигалку и закурила сигаретку. "Курите?" — невинно поинтересовалась нахалка. "Я НИКОГДА не курю в спальне — и никому этого не позволю", — ответствовал он крайне сурово.

Она только хихикнула. "Нарушение правила номер один".

Он должен дать достойный отпор — а еще лучше, просто подойти, или подбежать, и выдернуть сигарету у нее изо рта. И он, безусловно, способен на это — особенно доведенный до такого бешенства. А вместе этого, словно со стороны, услышал свой вежливый голос: "Мне бы все-таки хотелось, чтоб вы затушили сигарету".

"Вот уж и не подумаю! У меня, знаете ли, привычка курить в спальнях. Особенно в спальнях мужчин, которых я выслеживаю".

"Выслеживаете? Вы — меня — выслеживали? — Он был шокирован. Он что, настолько расстроился из-за возможной перспективы провала пьесы, что даже не замечал, как за ним следят? — И сколько же, простите, времени вы меня выслеживали? И, Боже мой, зачем? Зачем вы следили за мной?"

"Пожалуйста, все вопросы — по порядку. Я следила за вами с тех пор, как посмотрела "О, Калькутта". Почему? Да потому, что вы мне понравились. Сегодня утром вы элементарно забыли запереть за собой дверь — я так понимаю, опаздывали на репетицию, — и попасть в квартиру было проще простого".

"Забыл запереть дверь? Я явно становлюсь рассеянным. И все-таки, как давно вы за мной следите?"

"Три дня. Всего. Видите, как просто до вас добраться".

"Добраться? Отлично сказано. Вы, значит, добирались. Итак, если можно так выразиться, вы до меня добрались, гм… Ну, и чего же вы от меня хотите? Могу ли я хотя бы присесть?" Господи Боже, да какого дьявола он спрашивает у этой паршивки разрешение? Она пока еще не на прицеле его держит. Просто смотрит, затягиваясь гнусной дешевой сигаретой. "Может, вы наконец удалитесь, уже оказав мне честь своим незваным присутствием в моей собственной квартире? Ведь это именно то, чего вы добивались. Отлично получилось. А теперь — убирайтесь с моей кровати! Пожалуйста".

"Не собираюсь убираться оттуда, куда, собственно, и хотела попасть. Вы просто идиот, сэр. С чего бы, по-вашему, я вас выслеживала, если не для того, чтоб забраться к вам в постель? Так?"

"Забраться ко мне в постель для вас — нереально, — стал он объяснять несколько неловко. — Только не ко мне. Не знаю, может, вы знаете, может нет, но я… не интересуюсь женщинами".

"Знаю, — ответила она вполне спокойно. — Но вы мне нравитесь. И у вас нет причины в конце концов не попытаться ответить на мои чувства. Я — не уродина, особых претензий для начала предъявлять вам не стану. Знаете, я и не таких, как вы, дрессировала. Все будет нормально, не беспокойтесь. Может, из вас прямо-таки суперзвезда получится. Может, вам только и нужно, что маленький урок. Ну, идите ко мне, и приступим к первому занятию, оно же, возможно, и последнее. Да не кукситесь вы так, я вас не съем".

Он сам себе не поверил, когда направился к кровати. Что эта девчонка ведьма, что ли? Он не просто подошел к кровати (да еще и не к той стороне, на которой спал, когда делил сие ложе с любовниками), но и раздеваться начал. Туфли, носки, и пиджак, и галстук. Рубашка, футболка (шикарная, розовая, ах, до чего ж Эл ею восхищался) — и, наконец, не без легкого смущения, трусы — открытые розовые плавки, конечно же, ярко-розовые, с ярко-алым эффектным узором.

"У вас все просто замечательно получается, — сообщила девчонка поощрительно. — Теперь, для начала, я подарю вам поцелуй — так сказать, для вдохновения". Он, дрожа, вытерпел легкий поцелуйчик, думая при этом слава тебе, Господи, хоть в щеку! Почему он, собственно, дрожит, а не бежит? Почему не схватит эту соплячку за шкирку и не спихнет с кровати?