Холодное солнце
Шрифт:
– Кажется, лаборатория Аптекаря горит! – сказал, усмехнувшись, Томилин. – Я после его укола месяц отходил. Блюм спас: я наплел ему, что нашел еще одно рудное тело…
По улице Буферной зоны женщина вела за руку мужчину. Мужчина озирался по сторонам, смешно поворачиваясь всем корпусом, и шагал, неуверенно выбрасывая впереди себя длинные худые ноги. Попадавшиеся навстречу им люди сторонились и потом долго смотрели вслед. У женщины было болезненно серое лицо, она разговаривала сама с собой, иногда с вымученной улыбкой поглядывая на спутника.
Мужчине явно не хотелось идти дальше, но женщина тянула его за собой и говорила что-то ободряющее.
Наконец они вышли на площадь. И тут их увидели столпившиеся здесь люди. Увидели и замерли. Женщина растерянно смотрела на обывателей, а ее спутник ссутулился и спрятался ей за спину.
По-бабьи резкий крик всколыхнул толпу. Андрей Андреевич, одетый как полярник, в десяти шагах от себя увидел упыря! Того самого людоеда, который собирался перерезать ему глотку.
– Это он! Убийца! – пронзительно вопил Андрей Андреевич.
Немой стремительно пошел прочь. Он сделал свое дело: привел эту женщину к людям. Теперь он спешил к себе под землю.
Андрей Андреевич с вытаращенными глазами метался по площади. Хватая людей за грудки, он молил их догнать циклопа и разорвать его на части. Да-да, непременно разорвать на части, пока он… не разорвал их всех! Андрея Андреевича убеждали, что Немой больше не опасен…
По-детски доверчиво улыбаясь, Вероника робко шла вперед. Погорельцы расступались перед ней. Неподалеку стоял студент Глеб Донской и удивленно смотрел на нее.
Вероника не знала, что ей сейчас надо говорить. У нее было лишь одно желание, чтобы Донской взял ее с собой.
– Я больше не раковина, – начала она, остановившись в шаге от Глеба, держась пальцами за виски. – Отец достал меня со дна моря и… Возьмите меня с собой! – Вероника с мольбой посмотрела на Глеба. – Я могу опять стать раковиной, только потом не забудьте меня достать…
Глеб смотрел в лицо Вероники. Взгляд ее рассеянно скользил, словно искал что-то, и вдруг устремлялся в небо. Тогда в ее глазах отражалось бледно-голубое небо… Тот последний укол превратил ее в маленькую девочку.
Донской схватил Веронику за плечи и, прижав к себе, зажмурился. Томилин положил свою тяжелую ладонь на вздрагивающее плечо брата.
Бармин и Эдик семенили по пустырю Промзоны, сгибаясь под тяжестью поклажи. Оба были навьючены мешками с консервными банками, как мулы. Артист радовался богатой добыче, лишь иногда позволяя себе поворчать.
– Хорошо хоть под землю лезть не придется! – воскликнул Артист. – А помнишь, как нас тут Немой сцапал?
– Да, он хотел тебе причинное место отстегнуть! И верно, зачем оно тебе?! – усмехнулся Бармин.
– А тебе, беззубый, он ногу чуть не отстрелил! – огрызнулся Эдик. – И правильно бы сделал. Я иногда так тебя ненавижу, так ненавижу! Вот честно, заехал бы тебе в морду, да воспитание не позволяет! Слишком я человечный!
– Успокойся, чревовещатель. Побереги силы. Нам еще знаешь сколько топать?!
– Да уж получше тебя знаю! Сказал бы спасибо, что беру тебя на постой. Делюсь душевным теплом! Экая ты все же скотина! Заставлял меня по норам ползать! Артиста в трубу загнал, как крысу!
– Да заткнись ты, артист погорелого театра. Лучше туда посмотри! – Бармин указал Эдику на дощатый домик, скрывавший спуск под землю.
– О, собачка! Милый Борман! – возопил Эдик, осклабившись. – Ты, конечно, думал, что она бросила меня? Нет, беззубый, таких, как я, не бросают! Смотри, водила, собака пришла к своему хозяину. И знаешь почему? Она боится оставлять меня в твоем обществе… Песик, родной, я здесь! – закричал он, сбрасывая с плеч мешок с консервами. – Я тебя прощаю, можешь вернуться! Я все забыл. Скорей ко мне!
Артист присел, ожидая, что собака сейчас же кинется к нему. Но пес не сдвинулся с места. Он сидел у входа в сарай и смотрел мимо.
– Ну хорошо! – крикнул Эдик. – Тогда я щас сам к тебе приду. Я не гордый…
Артист вприпрыжку побежал к собаке. Бармин наблюдал за ним. Метрах в пяти от пса Эдик остановился как вкопанный. Борман повернул голову… и угрожающе зарычал. Эдик опрометью бросился назад.
– Ну что, человечный человек, наложил в штаны? – спросил Бармин.
– Там этот, – начал Эдик шепотом, – с одним глазом лежит.
– Кто?!
– Дружок наш. Немой. Собачка его, – Эдик провел большим пальцем себе по горлу, – кажись, загрызла. Насмерть. Лежит в луже крови…
– Она к тебе не вернется, – сказал Бармин, глядя себе под ноги.
– Почему? – обиделся Артист. – Разве я ее не кормил? Неблагодарная тварь!
– Нет, Эдик. Собачка себе на уме. Еще не известно, кто кому в этой истории был нужен: нам собака или мы ей! Получается, что она решала здесь свои дела, и мы для нее были кем-то вроде союзников. Теперь война окончена, и союзники больше не нужны. Мы идем к себе, она – к себе. Не набивайся к ней в друзья! Как бы она… тебя не загрызла! Уж очень ты противный!
– Вот какой ты гад! – взвился Эдик, г– Вот какой негодяй! И правильно, что тебе выбили зубы! По заслугам! Уж я посмеюсь, когда мы дойдем до зимовья и я приготовлю отбивные из оленьей ноги. Очень хочется посмотреть, как ты будешь их жевать!
Ледокол плыл по открытой воде. Шестибалльный шторм валял его с боку на бок. Капитан и вахтенный штурман были спокойны: через несколько часов они должны были достичь ледяной кромки; там океан, скованный ледовым панцирем, уже не мог катать многометровые волны.