Чтение онлайн

Теперь я была одна, и это был мой последний вечер. Четыре дня я гнала от себя всякую мысль о будущем. Но сейчас я думала: это – в последний раз. Я никогда больше не посмотрю в это зеркало; никогда не увижу, как умирает огонь в моем очаге, и никогда не увижу, как рассвет врывается в мое окно. Завтра я уеду, уеду навсегда – и покину этот дом, и вид на розовые склоны Бен-Макдьюи, и утесник, который к сентябрю становится золотым; я покину Бетти, моего друга, и Тоби, и мою маленькую лошадку Шалунью; я покину хозяина.

– Я этого не выдержу, – громко сказала я.

Звук моего голоса напугал меня; казалось, он исходит от кого-то еще. Ну конечно, этот хриплый, подавленный голос не может исходить от создания, которое я вижу в зеркале. Я сведу эту красавицу вниз по лестнице и покажу ее всем им; и никто, даже Гэвин Гамильтон, не догадается, что это вовсе не я. Я неловко повернулась, путаясь в складках юбок, и пошла по коридору, чтобы пожелать Аннабель доброй ночи.

При виде меня девушка в восторге захлопала в ладоши. В тот вечер она выглядела необычайно хорошенькой; даже самые скромные удовольствия, казалось, приводили ее в восторг.

Мужчины ждали меня в гостиной. Рэндэлл развалился на стуле рядом со столом с наполовину опустошенным стаканом в руке. Когда я вошла, он поднял на меня взгляд, и на мгновение я подумала, что он сейчас проглотит свой стакан. Он вскочил и стоял, тупо глазея на меня; его рот был наполовину открыт, а губы в свете ламп казались мокрыми.

Мистер Гамильтон, устроившийся в своей любимой позе рядом с камином, не сделал никакого движения. На нем был вечерний наряд горцев, и он выглядел словно глава клана из числа сорока пяти избранных. Его куртка была из зеленого бархата, сочетавшегося с зелеными тонами шотландки; запястья украшали кружева, а на туфлях сверкали серебряные пряжки.

Рэндэлл подошел ко мне и поцеловал мою руку. Он сделал это очень неловко. На нем был вечерний наряд: черный шелковистый костюм и накрахмаленная белая рубашка. Среди оборок на рубашке сверкала бриллиантовая булавка. Когда он выпрямился, все еще держа мою руку в своих, я почувствовала сильный и неприятный запах бренди.

Словно издалека я услышала голос мистера Гамильтона.

– Карета будет подана через пару минут, – сказал он. – Рэндэлл, предложите мисс Гордон немного шерри.

Рэндэллу волей-неволей пришлось освободить мою руку. Я плюхнулась на ближайший стул, не сводя глаз с зеленых бархатных складок своей юбки и пытаясь успокоиться. Пока что все шло даже хуже, чем я ожидала. Зеленый бархат – на моем платье, на его куртке. Теперь я никогда не смогу спокойно видеть зеленого бархата, он всегда будет для меня напоминанием.

Рэндэлл принес мне вина и снова наполнил свой стакан.

– Тост! – произнес он, причем язык уже не слишком хорошо ему повиновался. – За прекрасную мисс Гордон – да останется ее имя навеки тем же!

Он счастливо захихикал и выпил. Я не знала, присоединился ли к нему мистер Гамильтон; я не могла его видеть со своего стула, а из той части комнаты до меня доносилась лишь мертвая тишина.

Рэндэлл одним махом опрокинул свой стакан и глубоко вздохнул.

– Я кое о чем подумал, – объявил он и клюнул носом. – Мы ведь все кузены и кузины, разве не так? Давайте обращаться друг к другу по именам. Дамарис, перед тобой – Гэвин. Гэвин, позволь представить – Дамарис. Давайте же все пожмем друг другу руки!

– С удовольствием, – холодно произнес мистер Гамильтон. Он ухватил Рэндэлла за руку, одновременно отобрав у него стакан, который нежно сжимал в руке кузен. 3атем повернулся ко мне: – Идемте, Дамарис.

В холле мы обнаружили миссис Кэннон, укутанную в фантастическую розовую накидку из тафты, и мы с ней вместе сели в экипаж. То, что она едет, было решено в последнюю минуту. Аннабель как-то вскользь упомянула, что старая леди очень убивается из-за того, что не сможет увидеть праздника, и добавила, почти так же вскользь, что мое положение и в самом деле требует присутствия дамы-компаньонки. Меня отнюдь не заботило, чего требует мое положение, но я подумала, что миссис Кэннон тоже имеет право на свои маленькие радости, поэтому я устроила так, чтобы она поехала.

Хозяин одним махом взлетел в свое седло, а Рэндэлл с трудом вскарабкался на свое. Я заняла место в карете и расправила складки своих юбок; они закрыли собой большую часть сиденья. Выглянув в окно, я заметила Бетти, которая, теребя фартук, наблюдала за мной из укромного местечка на балюстраде. Я улыбнулась ей. А потом неожиданно, без всякой задней мысли, произнесла:

– Приглядывай за Аннабель, ладно, Бетти?

Бетти послушно, хотя и удивленно, кивнула. Но я была поражена этим словам даже больше, чем она. Я снова устроилась в карете, гадая, что заставило меня сказать это.

Мы увидели огни Глендэрри задолго до того, как добрались до дома. Казалось, он плыл над пологим хребтом, словно корабль, освещенный призрачным светом лунных лучей и сиянием свеч. Двери были открыты, и на верхней площадке лестницы стоял сэр Эндрю, поджидая нас.

Рэндэлл подал мне руку, когда я выходила из экипажа, а потом помог спуститься объемистой миссис Кэннон. Так что, когда я повернулась, чтобы шагнуть на ступеньки террасы, я обнаружила, что меня поддерживает рука мистера Гамильтона. Мы поднялись по ступеням вместе, но ничего не сказали друг другу. Моя рука ощущала мягкий поношенный бархат на рукаве его куртки. Сэр Эндрю приветствовал нас и проводил внутрь; там, в холле, в сверкании свечей, зажженных в подсвечниках над ее головой, стояла хозяйка.

Леди Мэри была одета в тот оттенок синего, который совершенно не сочетался с моим зеленым. Она сделала шаг вперед и протянула руки, а ее лицо осветила улыбка. Ее свободно падающие локоны украшали синие страусовые перья, а на шее красовалось ожерелье из сапфиров и бриллиантов. И лишь одна деталь в ее костюме была не к месту и даже вызывала раздражение – большая, тяжелая брошь из грубого серебра с дымчато-желтым топазом. Это украшение сразу же бросилось мне в глаза, поскольку было таким огромным и было расположено прямо на груди, точнехонько посреди кружев. Это была, без сомнения, фамильная вещь, и достаточно старая. Серебро было отполировано, но чернота в глубоких гранях орнамента сопротивлялась чистке.