Чтение онлайн

Старик ехал по площади перед дворцом, где, отдавая последнюю дань супруге короля, замерли сверкающие стальные шеренги гвардии. Молодой ее командир, выходец из Бритунии, находился рядом со своим кумиром — Конном, а все старшие офицеры — среди придворных, перешептывающихся на аллее, ведущей к мавзолею.

Когда ссутулившийся в седле Троцеро поравнялся с первой шеренгой Черных Драконов, стоявший с краю воин, седой ветеран, рванул из ножен меч и хриплым каркающим голосом отдал команду. Вначале крик подхватила лишь старая гвардия, затем, разобравшись, кому отдаются почести, заревела вся площадь.

«Слава! Слава! Слава! Митра Непобежденный! Слава!» — клич, облетевший бесчисленные поля сражений окреп и гремел теперь, словно трубы в Последней Битве Мира.

Троцеро даже не повернул голову. Аккуратно перебирая копытами, смирная лошадка, едва сдерживаясь, чтобы не шарахнуться ото всех сторон протягиваемых мечей и копий, донесла полководца до арки, и он пропал из виду своего воинства. Граф неспешно доехал до городских ворот, а затем мелкой рысью направил лошадь на юг, в Пуантен, вон из столицы.

Конн ринулся по аллее, расталкивая придворных, помог отцу подняться со ступеней и повел его прочь от скорбного места.

С того самого дня и началась черная меланхолия. Ничего не могло рассеять тоску короля: ни роскошные травли зверей в охотничьих парках в окрестностях столицы, ни рыцарские турниры. По велению государя разогнали всю свиту фрейлин Зенобии, служившую некогда истинным украшением Тарантии и утехой гвардейцев. Услышав в дворцовых коридорах веселый смех или даже шорох бальных платьев, Конан на миг оживал, но затем лицо его застывало в маске такой жажды убийства, что Конн счел за благо удалить ветреных красоток подальше от стремительно дичающего старика.

Потом наступила очередь пиров и застолий, в которых еще недавно киммериец бывал главным заводилой и поражал окружающих умением выпить, не пьянея, кувшин-другой вина. Теперь же он угрюмо цедил весь вечер стаканчик слабенькой немедийской кислятины, кривясь при взрывах хохота, которым дюжие гвардейцы, хлебнув лишку, встречали выходки придворных шутов и записных тарантийских острословов. Просидев трапезу в гробовом молчании, король тяжко вздыхал, поднимался, сметая на пол нетронутые блюда с некогда любимыми грубыми яствами, и удалялся в свои покои.

От Военных Советов Конну пришлось отца мягко отстранить, благо киммериец и не сопротивлялся. Это пришлось сделать после того, как король, откровенно дремавший при обсуждении дел в краю боссонцев, вдруг встрепенулся и отдал командирам столичных полков несколько энергичных и бессмысленных приказов, даже не взглянув в сторону озадаченно перешептывающихся полководцев.

Конн в это время отсутствовал во дворце, стараясь вызволить из добровольного заточения Троцеро, а въезжая в столицу, заметил подозрительную тишину в казармах Черных Драконов. На его вопросы придворные лишь разводили руками и указывали на Конана, неподвижно сидевшего перед камином в Зале Советов. Закончилась королевская затея большими жертвами — кавалерийские полки ускоренным маршем выдвинулись в Боссонские Топи и, не имея общего командования, углубились в коварные Пиктские Пустоши. Посланные Конном сотники собрали все отряды следопытов и лучников пограничных наместников, но только на вторую седмицу, после изматывающих боев с вечно ускользающим противником, смогли вырвать из пасти лесных демонов сильно потрепанные, поредевшие полки латников.

На упреки сына Конан лишь зевнул и велел выгнать из Совета слабоумных ублюдков, «не обеспечивших прикрытие легкими войсками бронированного клина».

— Впрочем, я не очень помню, в чем был замысел… — проговорил король, зябко кутаясь в меховую мантию. — Наверное, надо было выйти к морю… Да, великое западное море… Простор, воля, кровавые схватки, жаркое солнце…

Голова киммерийца склонилась на грудь, и он захрапел, оставив Конна в полной растерянности и с нехорошими подозрениями в душе. Военные Советы с тех пор проводились без короля.

Хандра была долгой, затем она сменилась неожиданным буйством.

Как-то раз паж в сопровождении телохранителей и оруженосцев вошел поздним утром в опочивальню короля. Это само по себе могло изрядно удивить былых соратников Конана — некогда верный своим варварским привычкам, киммериец и после кровавой битвы, и после утомительного марша или изнурительной попойки вскакивал с первыми лучами солнца. Затем, непременно самолично облачившись, будил задремавших караульных и слуг пинками и зуботычинами. С некоторых пор порядки в покоях государя сильно переменились.

На крики пажа примчалась половина дворцовой стражи, немедленно послали за наследником. Полный самых мрачных предчувствий, Конн вбежал в королевскую опочивальню и увидел лишь распахнутое окно. Розовый куст внизу был совершенно смят могучим телом Конана, которое обрушилось в самую его сердцевину со второго этажа. Часовой, прибежавший на шум и попытавшийся поинтересоваться у отряхивающейся от лепестков и комьев земли августейшей особы причиной столь ранней прогулки, получил приказ отправиться в караулку и удавиться. Киммериец прошел на конюшню и, обнаружив, что парочка стражников распивают пиво вместе с помощником конюха в подвальчике, из непонятного озорства захлопнул дубовую дверцу и подпер ее вывороченной из земли мраморной урной, вывел своего коня… а далее следы короля терялись в лабиринте столичных улочек.

Конн задумчиво поглаживал с трудом водруженную на место двумя королевскими телохранителями урну и размышлял, как отразится на последующих событиях то, что отец при, несомненно, начавшемся помутнении рассудка все еще весьма крепок телом.

Дознаватели мастера Хриса, поднятые по тревоге, вместе с дворцовой стражей в течение трех дней разыскивали короля. Но в знакомстве со злачными местами Тарантии с Конаном вряд ли могли потягаться даже лучшие ищейки Железной башни. Они шли по следу, перетряхивая кабаки, воровские притоны и дома терпимости. И потом, Конан оставался все еще легендарным Конаном в глазах столичных жителей, и у него не было шансов долго блуждать по городу, не привлекая внимания никого из своих подданных.

Его опознала торговка зеленью под личиной подвыпившего гвардейца, что затеял на речной пристани драку с тремя жуликоватыми слугами зингарского купца. Изрядно отлупив их, вояка с победным воем перевернул воз с благовониями в мутные воды Хорота.

Торговка, услышав рык киммерийца, тут же признала короля. А до того его заметили в компании подозрительных личностей на ярмарке возле храма Митры Милостивого. Там гигант, прятавший свое лицо под полями шляпы, сделавшей честь любому забулдыге из кордавского кабака, швырнул в опростоволосившегося ярмарочного шута тыквенной бутылью с такой силой, что бедняга свалился с помоста.