Храни меня, любовь
Шрифт:
И ей стало так жалко и себя и подругу, что слезы подступили к глазам, а в горле застрял ком…
Только вот надо было сдержаться, виду не показать, спрятать ненужные эмоции…
— А… он не приходил? — тихо спросила Шерри. — Не спрашивал меня? Не искал?
Тоня молча покачала головой.
— Может быть, он заболел, — вздохнула Шерри. — Или это… с похмелья мучается…
Она уже пытается найти ему оправдания, устало отметила про себя Тоня. Она уже чувствует себя виноватой перед этой скотиной…
Ей так хотелось крикнуть, чтобы Шерри не смела этого делать, потому что он самый что ни на есть подлый козел, этот Бравин, и что он даже мизинца Шерриного не заслуживает…
По она сдержалась.
— Давай пить чай, Шерри, — глухо сказала она и даже выдавила из себя улыбку. — Все… Все у нас хорошо будет. Вот увидишь…
И хотя сама не верила своим словам, она еще раз улыбнулась и увидела, что у Шерри в глазах блеснула надежда на правоту подруги — у них двоих все и на самом деле будет хорошо.
— Знаешь, Тонь, — сказала она тихо, — вот заработаем мы с тобой денег и поедем в Ирландию.
— Куда? — удивленно переспросила Тоня.
Шерри вскочила, пробормотала: «Сейчас покажу», убежала в комнату и через несколько мгновений вернулась, таща в руках столетний журнал «Отдохни», потом полистала его в поисках нужной страницы и торжествующе положила на стол перед То вей.
— Вот, — сказала она.
Тоня сначала прочитала — Ламерик. А потом увидела — синее озеро, и зеленый холм, и — белый дом там, на самой вершине. Удивленно посмотрела на восхищенную Шерри. Потом снова уставилась на этот пейзаж из ее снов. Ламерик, повторила она про себя, точно старалась запомнить название этого места, где находилось воплощение ее мечты.
— Правда, здорово там? — шепотом спросила Шерри.
Тоня кивнула. Она хотела сказать, что никакой зарплаты им не хватит, чтобы туда добраться. Или — они доедут в этот благословенный Ламерик уже совсем старенькими и им будет к тому времени уже не нужно ни это озеро, ни зеленый холм, ничего…
Она промолчала. Потому что раз уж их грезы сейчас так таинственно совпали, может быть, это знак такой? Что это — исполнимо?
И она улыбнулась, прогоняя голос здравого смысла, поскольку сейчас ей ничего так не хотелось, как запомнить название места их с Шерри мечты.
Она долго смотрела на свои руки, лежащие на клавиатуре.
Когда-то эти руки были предметом ее гордости. Когда-то… Сейчас она не могла смотреть на них без злости — именно они отчего-то казались ей воплощением уродства, безобразия, с которым она не могла смириться…
Длинные пальцы, все еще ухоженные, но — вот это пятнышко, совсем маленькое, светло-коричневое пятнышко, появившееся прямо посередине указательного пальца, с обратной стороны…
Это старость, усмехнулась она, отказываясь смириться с безжалостным и торопливым временем. Это старость, нечего себя обманывать…
Старость… Она зло рассмеялась, и в голову пришли строчки из очень старой песенки Бреля: «Это смешно, смешно, о да, время уходит, как вода…»
Она ненавидела уходящее время особенно сейчас, когда больше всего ей хотелось быть юной, незатейливой, даже глупой — но обязательно юной! А время ушло, как вода, и это, черт возьми, смешно — о да…
Она взяла в руки небольшой черный томик, пытаясь спрятаться от собственных мыслей с помощью стихотворений в прозе Бодлера. И прочитала:
«Безобразный человек входит и смотрится в зеркало.
— Зачем вы смотритесь в зеркало, ведь вам неприятно видеть себя?
Безобразный господин отвечает мне:
— Сударь, согласно бессмертным принципам 1789 года, все люди равны в правах, следственно, я обладаю правом смотреться в зеркало, а с удовольствием или с неудовольствием — это уже дело только моей совести».
Она закрыла книгу. Усмехнулась про себя. Да, именно так. Согласно бессмертным принципам 1789 года, она имела полное право смотреться в зеркало. И видеть там себя молодую. И не верить, если увидит себя теперешнюю.
Она прекрасно сознавала, как глупо выглядит, когда пытается оказаться рядом с Димой и дотронуться до него — пусть на секунду, но дотронуться. Когда она просит его показать что-то и слегка касается грудью его руки. Как же глупо, и — как блаженно… Ах, видел бы кто, как Вера Анатольевна, превращаясь в молоденькую и глупенькую влюбленную Верочку, садится на его стул, когда он уходит из комнаты, кладет руку на мышку, к которой он прикасался, прикрывает глаза и улыбается, испытывая высшее наслаждение. Ведь так она его обнимала…
И что с того, что он делает вид, будто не замечает всего этого? Ведь она чувствует прикосновение его тела, и в конце концов — его молчаливая пассивность разве не двусмысленна, и, может быть, именно она возбуждает ее еще сильней…
Даже сейчас, лишь вспоминая о нем, она чувствует это томительное и сладкое волнение. Даже сейчас… Усилием воли она заставила себя очнуться от сладкого наваждения.
Надо было работать.
Работать ей не хотелось. Она тщетно уговаривала себя, что это, может быть, все, что у нее осталось, единственная возможность выговориться, но — мысли крутились вокруг этой старой песенки про уходящее чертово время. «Это смешно, смешно, о да, дамы и господа-а-а-а…»
Она выругалась, встала, заварила крепкий кофе.
Тут же напомнила себе — от никотина и кофе желтеют зубы и пальцы и появляются эти вот пятна, которые ты так ненавидишь. Это от кофе — не от старости…
Закурила сигарету, посмотрела в окно, — о да… Смешно.
Ночь чем-то напоминала ей старость.
Такая же неизбежная.
Ее собственная ночь. Ее собственная старость. Смешно…
Особенно сейчас.
Он не любит ее. Она стареет, он не может ее любить…
Обида укусила ее, как змея.