Чтение онлайн

Кто и куда ехал, разобрать не было возможности. В этом месиве нельзя было отлучаться друг от друга ни на шаг. Оттеснят — и останешься на платформе, отстанешь от поезда.

Слезы, трагедии, стоны, проклятия… Ехал только тот, кто мог локтями пробиться в вагон, отбиться от тех, кто вис на полах пальто или шинелей. Курбатов работал кулаками, пробивая дорогу Ставцеву, однажды даже вынул пистолет и стрелял в воздух.

Станции… Это были только условные обозначения. Окна выбиты, крыши сорваны, на стенах следы от пуль, иные и совсем разбиты. Пожарища, одуревшие от людского напора железнодорожники. Ни о каких билетах не было и речи. И кто мог проверить билет в «максимках», в товарных вагонах, куда набивалось людей — ладонь не протиснешь…

Дальний и трудный путь.

Ставцев ныл. Жалел, что подался не на юг, к Деникину. Все ближе… Ругался, убеждал и Курбатова:

— Барон — сумасшедший… Но, как все немцы, упрям, а потому и глуп. Поторопился, отдал добро большевичкам! Теперь, наверное, локти кусает от досады! Что в этой стране натворили большевички? Разве они могут навести порядок? А может быть, он хитрый. Отсижусь, а если все вернется, мне мои заводы вернут… Не вернем! Висеть ему на березе!

Где-то на узловой станции вышла история. С поезда красноармейская команда сняла несколько переодетых офицеров. На них указали пассажиры вагона. Повели под конвоем. Один из них вдруг побежал и начал отстреливаться. Убил красноармейца. Офицеров расстреляли на месте.

На полустанке поездная команда и красноармейцы, ехавшие в одном из вагонов, приняли бой с вооруженной бандой. Еле отбились. Два вагона были разбиты.

Обессиленный после одной из безуспешных попыток снова сесть на поезд, Ставцев предложил идти до следующей станции пешком. Вышли из города.

До станции не дошли. Ставцев притомился, зашли в кустарник отдохнуть.

Ставцев мрачно молчал. Курбатов видел, что у него подрагивают губы, а в глазах стоят слезы. Встревоженно спросил:

— Что случилось, Николай Николаевич?

— Жить не хочется, вот что случилось… Устал!

Возразить было нечего. Он тоже устал. Путь оказался слишком длинным и трудным, и начала растрачиваться по мелочам уверенность в необходимости всей затеи. Там, на станции, где расстреляли переодетых офицеров, он испугался. А взяли бы их со Ставцевым?

— Я думаю о вас, подпоручик, — вдруг начал Ставцев. — Я виноват, что завел вас в эти дебри. Наверное, вам было бы лучше ехать в Петроград… Там хотя бы по подворотням можно скрываться. Пустых квартир полно… А здесь? Здесь просто пропадешь под вагонами поезда! Сорвал я вас из Кириц. Вы отсиделись бы на чердаке или в подвале у учителя… Прощения не прошу! Неделикатное время! Хотя говорят, что Стендаль, французский писатель и наполеоновский офицер, при страшнейшней и кровавой переправе через Березину, не изменяя своей привычке, успел побриться. Я бриться не стану, теперь это ни к чему, Я прощаюсь с вами! Мне остается один исход. Пуля! Деньги вы можете взять, я их вам отдам. Этого хватит, чтобы куда-нибудь выбраться…

Курбатов чуть скосил глаза на Ставцева. Неужели вправду задумал стреляться? С чего бы? С усталости? Слезы на глазах…

Ставцев вынул из кармана пистолет. Погладил рукой его вороненую сталь. Курбатов оробел. А вдруг и правда застрелится? Долго ли? Рванулся вперед, выхватил пистолет. Тот, наверное, этого и хотел. Припал к земле, рыдания сотрясали плечи.

«Раскис», — решил Курбатов. С тоской огляделся по сторонам. Брели по дороге такие же, как и они, несчастные, все те, кто не сумел сесть на поезд, обгоняли пеших сапи, словно вся Россия в путь-дорогу двинулась.

Донесся тяжелый и мерный шум. Бойкий и протяжный гудок паровоза. Над придорожным кустарником потянулся белый дым. Шел поезд, шел непохоже на то, как тянулись поезда, на которых им приходилось ехать. Дрожала насыпь, нарастал гром утяжеленного состава. Ставцев привстал.

Стволы тяжелых орудие, пулеметы. Шел бронепоезд. На бронированных платформах полевые орудия. Несколько обычных вагонов. Двери нараспашку. Сквозь шум доносились слова бойкой песни.

Обрывок песни, обрывок смеха, улыбки.

Ставцев вдруг вскочил на ноги, резким движением поправил на голове шапку:

— Пошли! Мы еще нужны, нужны! Мы еще поборемся!

Бронепоезд смешал все движение. На ближайшей станции застали поезд, который ушел от них из города. Красноармейцы выгоняли из вагонов мешочников, тут же на платформе шла проверка документов. Крик, истерики… Растрясли весь состав. Опять кого-то повели в сторонку. Под надзором красноармейцев началась посадка. Мало кто решился идти в вагоны, растеклись по сторонам. Бронепоезд дал гудок и, тяжело набирая скорость, пошел от платформы. За ним тут же ушел пассажирский состав.

— Бог спас! — сказал Ставцев. — То-то у меня так ныло сердце… Верните, подпоручик, пистолет! Теперь я перемогся. Спасибо, что не дали возобладать душевной слабости.

Курбатов тосковал, что не было рядом, хотя бы невдалеке, Проворова. Правда, раза два на пересадках и остановках ему казалось, что в толпе мелькала знакомая фигура. Но легко обознаться, кругом полно людей в серых шинелях.

Потолкались на станции. Говорили о том, что едет из Москвы какой-то важный комиссар, на дорогах порядки наводит, требует к себе местные власти, беспощадно карает саботажников и ленивых, организует облавы на белогвардейцев и на «всякий буржуазный элемент». И вдруг Курбатов услышал фамилию комиссара: Дубровин…

Чуть позже промчался мимо полустанка второй бронепоезд, с прицепленным к нему классным вагоном, было уже темно, чуть посвечивали окна этого вагона.

Проехал. В нескольких шагах от Курбатова.

К утру вдруг все переменилось. На станции появилась охрана. Подошел «максимка». Ни боя, ни суеты… Курбатов купил билеты. Они вошли в вагон. Теснилась толпа на станции. Спекулянты и мешочники уже не решались штурмовать состав.

Но и Курбатов был неспокоен. Пока при посадке проверили только билеты. В вагоне просторно. Могут проверить и документы. Ставцев рукой махнул: что так погибать, что этак. Но Курбатов никак не мог избавиться от беспокойства. И вдруг… Чуть ли не чудо. В вагон вскочил и протиснулся в уголок Проворов. Скользнул равнодушным взглядом по лицу Курбатова и отвернулся.

Поезд пошел живее, наметилась в движении какая-то осмысленность.

В лесу остановились. По вагонам бежал помощник машиниста — кончилось топливо. Надо пилить и рубить дрова. Пилы и топоры получать у кондукторов.

Ставцеву и Курбатову кондуктор сунул в руки двуручную пилу и, торопя их, приказал:

— Дубок и березку… От сосны шару нет!

Пильщики углубились в лес. Курбатов облюбовал дубок, расчистил у комля снег.

— Приступим, Николай Николаевич!

Ставцев скептически поглядывал по сторонам.