Хранитель Чаши Грааля
Шрифт:
– В самый жаркий день мне не жарко, потому что я – сама жара, я – безжалостный солнечный жар, сжигающий листья и травы, иссушающий колодцы и реки!
В самую лютую январскую полночь мне не холодно, потому что я – сама стужа, ломающая кости земли, крошащая камни, убивающая птиц на лету!
Муки голода мне неведомы, потому что я – сам голод и сама жажда! Я – великая степь, которой нет ни конца ни края!
Голос кайчи стал тише, едва не умолк, но вдруг взлетел с новой, невиданной силой:
– Я был всегда, и я буду всегда, потому что я – само время! Сменятся зимы и весны. Придут народы, и уйдут народы. Родятся дети и состарятся, и умрут и будут похоронены, а я буду здесь, в этой степи! Я помню каждого ребенка, игравшего на этих просторах, и каждую овцу в бесчисленных стадах, и каждого коня в табунах степей! И ты, чужеземец, если слышишь меня – вспомнишь то, что ты забыл! Вспомнишь ту, ради которой появился в нашем краю!
И вдруг, словно перед Старыгиным раскрылась заколдованная книга, он вспомнил, ради чего на самом деле приехал в эти степи. Не ради старой итальянской картины, а ради девушки – ради девушки с высокими скулами и нежной смуглой кожей, ради девушки с легкими волосами, отливающими темным старинным золотом, ради прекрасной девушки с лицом средневековой Мадонны…
Ради девушки, которая находится между жизнью и смертью в палате реанимации провинциальной испанской больницы, без надежды на исцеление.
Ради девушки, помочь которой может только чудо, и сотворить это чудо может только он!
И, словно черная молния, вспыхнуло в его мозгу имя – Мария!
– Мария… – проговорил Старыгин, пробуя это имя на вкус.
И сразу же все всплыло в его памяти – ужас подземелья, и звездное небо над Арабскими банями, и мрачное предсказание цыганской гадалки… и все, что было потом…
Он откинулся на кожаные подушки, не в силах выдержать всю тяжесть обрушившихся на него воспоминаний. Что же с ним случилось, как мог он все это забыть?
Отчего образ Марии и все, что произошло в далекой Испании, выдуло из его памяти, словно горячий и пыльный степной ветер ворвался в его голову и в сердце? Отчего вместо того, чтобы искать чудодейственную траву гюльчи, ибо только она и сможет спасти Марию, он, Старыгин, не нашел ничего лучше, чем крутить любовь с диковатой степной красоткой? Просто какой-то вестерн получается на восточный манер – «Алые маки Иссык-Куля»!
Щеки обожгла краска стыда. Старыгин поднял голову и понял, что кайчи перестал петь, и теперь четыре человеческие фигуры безмолвно застыли в разных концах юрты. В воздухе повисло напряжение. Что-то подсказало Старыгину, что не стоит первым прерывать тягостное молчание, да и что, и главное, о чем он мог бы спросить?
Кайчи аккуратно убрал инструмент в мешок, встал и скрылся за войлочной перегородкой. И тут Шукран молнией метнулась из угла на середину юрты и встала перед бабушкой. Черные волосы ее разметались, глаза потемнели от гнева и казались черными.
– Как ты могла?! – прокричала она. – Зачем, зачем ты это сделала?
Старая женщина смиренно отвечала что-то на своем языке.
– Помочь? – зло расхохоталась Шукран. – Мне – помочь? По-твоему, я сама, моя душа и мое сердце ничего не значат? По-твоему, мне нужно поднести мужчину, на все готового и со всем согласного? По-твоему, мне нужен такой мужчина?
– Не смей так разговаривать со мной! – старуха поднялась в полный рост и заговорила по-русски. – Ты еще молода и многого не понимаешь в жизни! Тебе кажется, что весь мир лежит у твоих ног, и тебе достаточно только взять все, что тебе понравится! А это не так! Я хотела тебе помочь, чтобы не было разочарования!
– Ты считаешь, что я не смогла бы его увлечь без твоего шаманства? – Шукран в ярости топнула ногой.
– Я желала тебе только немножко счастья… Я хотела сделать тебе подарок, ведь ты – дочь моей дочери, последняя в нашем роду, – грустно сказала бабушка, – и не смей говорить так неуважительно о моем деле! Это наше древнее занятие, священное знание, ты, как дочь своего народа, должна это понимать.
Старыгин чувствовал себя неважно. Две женщины говорили при нем так, словно он был неодушевленным предметом – кошмой на полу юрты, медным чайником, кожаной сумкой… Они нисколько его не стеснялись, и он понял, что в разговоре им важно было совсем другое.
Снова он почувствовал стыд и тоску, а также тревогу за жизнь девушки с янтарными глазами.
– Я думала, что это любовь! – кричала Шукран. – Я надеялась, что это – судьба!
– Язык твой сейчас говорит лживые слова, – отвечала старуха сурово, – загляни в свою душу и скажи самой себе правду. Ты просто хотела увлечь этого мужчину, увлечь его хоть ненадолго, на несколько дней, доказать самой себе, что ты можешь все – увлекать и отталкивать, погрузить его в пучину страсти или толкнуть в океан отчаяния! Ты хотела играть с ним – ты это получила. Если бы он и вправду был твоей судьбой, я ни за что не стала бы вмешиваться!
Старыгин растерянно помотал головой, чтобы упорядочить мысли. Что это они тут твердят о колдовстве? Неужели старуха и вправду напустила на него какие-то чары? В этой дикой первобытной степи во все можно поверить…
Он вспомнил, как очнулся в этой юрте от тяжелого сна, и видел, как старая шаманка сыпала в огонь какой-то порошок и твердила заклинания. Стало быть, это правда, а не видение… Иначе как объяснить, что все прошлое вылетело из памяти, и он даже забыл Марию?
Сердце защемила тревога. Старыгин с трудом встал и побрел к выходу – ему захотелось на воздух. Женщины не заметили его ухода, они продолжали свой спор, но ни одна ничего не могла доказать другой.
Старыгин вышел из юрты и огляделся.
Вокруг него была все та же степь, все то же бескрайнее море травы, в которой блуждал жаркий и сухой восточный ветер, примчавшийся из глубин Азии. Над ним было все то же степное небо, блекло-голубое, пересохшее, как пересыхают к началу лета русла степных ручьев. Но что-то изменилось в этой степи, и небо стало другим. Грозно и милосердно взирало оно с высоты на маленького человека.
Старыгин вспомнил, что до того, как в эти степи пришли христианство и ислам, степные кочевники поклонялись единому богу Тенгри – бескрайнему и могущественному Небу…