Чтение онлайн

В грязную стекляшку окна, ясный перец, еще и зарешеченного, вмазался снежок. «Шутники, – поднял шары на налипшую белую кляксу Шрам. – Смешнее было бы каменюгой».

…В деле эрмитажных списков обнаружился еще один вектор. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что за столами на эпохальной свадьбе сидело несколько балерин из Мариинского театра. Причем по разным углам, а не кучкуясь. Очень было похоже, что это почти официальные любовницы, а врозь посажены, дабы мордахи друг дружке не порасцарапывали.

Осторожненькая проверочка показала, что у всех леди к сегодняшним дням вымахали взрослые дети. И по клановой традиции эти дети трутся там же, в Кировском театре, причем не на последних ролях. Типа – живые кандидаты в наследники Григория Романова. Но Шрам продолжал не верить, что такой серьезный человек, как Романов, может в такие серьезные дела, как списки, вписать баб.

И с Вензелем у Сергея все ажурно квакнуло. Теперь Вензель должен сам, на карачках, и посыпая темя пеплом, приползти к Сергею. «Милый Сережа, соколик ясный, не звони по народу, что ты у меня универмаг оттяпал. За это любую службу сослужу!» И ведь дважды не Шрам, а Вензель первым наезжал против понятий. И оба раза это сходило ему с рук. Прогнило что-то в царстве петербуржском, для всех понятия – не понятия, а памперсы одноразовые.

– Приехали, – сообщил попкарь, что и без него было понятно по воротным лязгам, звякам, хлопкам, выкрикам и по поведению автозака.

Они встали сразу за воротами. Сергей изготовился к десантированию из вонючего кузова.

Дверь не распахнулась. Прозвучали невнятные голоса, и автозак вновь поехал. «Что за болванку катают? Конвой на воротах не в курсах, что ли, кого доставили?» – удивился Шрам.

Автозак чуть потрясся по двору и опять стопорнулся. На этот раз дошло дело до открывания. Заскрипели запоры. Дверь отпрыгнула наружу, Сергей намылился сигануть долой. Но стоп! Внутрь коробки ломанула толпа мордоворотов в шинелях и коже.

Подсечка уронила брюхом на пол. Сверху навалились вертухаи, не меньше четверых. Тяжелый пыхтящий урод уселся на шею, другой – на ноги. Руки пытались завести за спину, явно с удумкой замкнуть в «браслеты».

– Мужики, вы че?! – с понтом захныкал Серега. – Я простой газовщик! У вас протечка газа! Сейчас рванет!!! – Шрам собрался. Надо резко, только резко…

Сергей крутнулся на спину, выдирая правую ногу. Двинул каблуком в подвернувшееся колено, свободной клешней цапанул вер-тухайскую шинель, замыслив выдернуть себя наверх и тогда… а проворный гаденыш в кожаной курточке рванул на Сереге одежку, еще раз рванул, заголяя предплечье:

– Вот она! – кукарекнул гаденыш, выцелив наколочку. – Это ОН!

Затылок Шрама сокрушило нечто продолговатое, плотное, шуршащее, типа «колбаски» с песком…

…Расклеил зенки… Белым ручьем тек весь в точечках и трещинках потолок в серых берегах стен. Как банки на спине простуженного, лепились к потолку круглые плафоны. Коридор «Углов», фига с два спутаешь. И его, Шрама, несут на руках как раненого бойца. И Шрам потихоньку въехал, в какой кабинет его сейчас заносят.

И Шрам испытал не самое сильное в жизни удивление, когда его перевернули и посадили на стул. Он узырил повинно скисшего начальника СИЗО Холмогорова, а рядом дедушку в плетеном кресле. Дедушку при трости, котяре, графинах и фруктах и при толстомордых шестерках за спиной.

– Здравствуй, соколик, – прошамкал Вензель. – Где же тебя носило?

– За гостинцем отлучался. – Сергей нашел силы предъявить в улыбке зубы.

– Значит, так. Долго пылить не будем. «Прогноз погоды на завтра удовлетворительный», – пригубил виски старик. – Я лишаю тебя «Венком-капитала», «Углов» и нефтекомбината, а за это ты выводишь меня на списки. Зато живой останешься. – В его словах было столько же правды, сколько перхоти в волосах после «Вош энд гоу».

– А что, Апаксин не в жилу пришелся? – фыркнул Шрам.

– Чуть не забыл, за «Гостиный двор» будешь на карачках ползать и темя пеплом посыпать.

– Не катит, Вензель. Лучше сразу кончай.

– Это ж когда я кого сразу кончал? Без мук нестерпимых?

– Ну мучай, коль тебе такой кайф от этого. Только как же понятия, Вензель? Одно дело, ты б меня за западло какое на беляши почикал, а так выходит – ради грязных денежек нормального человека люто урыть собрался.

– Знаешь, Шрам, открою тебе одну страшную тайну. Как-то глубоко насрать мне на понятия.

Евгений Ильич Фейгин возвращался в родной кабинет в глубокой задумчивости. Ничего особенно помпезного – буковый столик за пять штук бакинских, креслице – штука, шкафы и прочая лабуда – еще шесть штук. Но не эти подсчеты производил в уме Евгений Ильич. Только что в Комитете финансов ему намекнули, что с марта намечается повышение акцизов на бытовую технику. И господин Фейгин прикидывал, сколько бабок безболезненно он сможет снять с других направлений, чтоб затарить склады в январе-феврале по максимуму.

Пялясь в неведомую точку (около четырех с половиной миллионов долларов) перед собой и больше ничего не видя, господин Фейгин (а пять миллионов?) на автопилоте обошел (можно и пять с половиной миллионов долларов) стул для посетителей, стол и осел в штучное кресло. Сумма в его голове приближалась к шести миллионам долларов. И это было так занимательно, что Евгений Ильич прозевал момент, когда в кабинете появился посторонний.

Кто пустил без доклада?

Точнее, посторонняя. Анжела остановилась перед навороченным столом чиновника, прекрасная, загадочная и холодная, будто Снежная Королева. И перво-наперво свысока глянула огромными студеными глазами в глазки растерявшегося владельца кабинета.

– Кто вас пустил без доклада? – Хозяин кабинета был очень суров, но глазки выдавали, что он уже проиграл эту дуэль.

Да, я – такая! Ну и что? Ненавижу барыг дешевых и прочую петушащуюся мелкоту! Ненавижу чиновников, непременно потных и женатых, с жопами разной ширины под разные кресла! Но этих я люблю потрошить и обламывать. Да, Анжелу классно подготовили и настропалили. И теперь предстояло эту безумную роль сыграть. Типа ленясь что-либо объяснять, Анжела уверенно села на гостевой стул, шикарно закинула ножку на ножку, закурила «Салем» и стряхнула пепел прямо на бумажки под носом Евгения Ильича. Первый пепел, как первый снег.