Шрифт:
Письмо графа де Сен-Жермена к Мадлен де Монталье.
«Сассвер-парк, Лозанна, Швейцария.
3 ноября 1889 года
Монбюсси,
Шалон-сю-Марн,
Франция.
Дорогая Мадлен!
Пишу ваше имя, а душу щемит: мне хочется быть рядом с вами. Пусть хоть серьги, которые доставят с этим письмом, напомнят вам о неизменности моих чувств.
Вы пишете, что оскорблены решением Поля жениться на шведке и что теперь ваше единственное желание — отомстить за боль, причиненную вам. Нет, Мадлен, нет. Поверьте, это не выход. Учитесь на моих ошибках — простите их. Не каждому дано испытать ту любовь, что горит в нас обоих. Век людской короток, нам же отпущена вечность. Когда-то, еще до того, как мы стали близки, вы тоже ведь сокрушались о скоротечности жизни. А теперь что для вас десятилетие? И что оно значит для Поля? Вспомните, моя милая, наши объятия привлекательны в основном для людей обездоленных или в чем-либо ущемленных. Я не циничен, мне ведь потребовались четыре тысячелетия, чтобы, вас отыскать, чем я несказанно счастлив, несмотря на то, что теперь наша страсть не имеет возможности чувственно разрешиться. Оставьте Поля его шведке, пусть себе верит, что вампиры — миф, которым пугают детей и читателей Гофмана и Полидори.
Да, думаю, с вашей стороны будет разумно на время уехать из Монбюсси. Экспедиция в Вавилон — прекрасный к тому повод. Вы правы, сожалея о нынешней практике проведения археологических изысканий. Люди так озабочены поисками одних диковин, что в спешке затаптывают другие. Однако ваше самое больше богатство — время, и вы скоро это поймете. Когда вернетесь во Францию под видом собственной племянницы или внучки и ощутите себя некой константой в калейдоскопе происходящих вокруг перемен.
Пора бы и мне отправиться в путешествие: здесь я провел почти пятнадцать годков. Поживу для начала в английском имении, но, думаю, не задержусь там надолго. Париж, Лозанна, Мадрид мною также изучены, иное дело — Стокгольм, Варшава, Санкт-Петербург. Я дам вам знать, где осяду, а вы, в свою очередь, обещайте хотя бы изредка сообщать мне о состоянии своих дел.
Не предавайтесь унынию, дорогая. Любовь, нам дарованная в столь странной форме, не мука, а светоч, озаряющий всю нашу жизнь. Жизнь, Мадлен, вопреки проискам смерти. Поверьте в это, как и в то, что я люблю вас и буду любить до тех пор, покуда живу.
ПАУК В ЗЕРКАЛЕ
Эдвардианская история
— С этим зеркалом и впрямь кое-что связано. Мне приятно, что вы обратили на него внимание, — сказал владелец имения Бриаркопс мужчинам, собравшимся в дубовой гостиной. Он потянулся, чтобы налить портвейна себе, и жестом предложил остальным сделать то же. — Чудесный напиток и… мой ровесник. Отец сам следил за укупоркой бочек, а он, ей-ей, был знаток.
Пятеро гостей с готовностью приняли предложение, шестой отказался, отвесив хозяину церемонный поклон.
— Оставьте условности, — сказал тот, беззаботно взмахнув длинной худой ладонью. Он повозился в своем кресле, укладывая ноги на тяжелую — времен Тюдоров — скамью, потом медленно раскурил сигару, наслаждаясь ее вкусом и нетерпением окружающих.
— Ближе к теме, Уиттенфильд, ближе к теме, — промямлил округлый джентльмен с пятнистыми бакенбардами и примолк.
Чарльз Уиттенфильд, девятый граф Копсхоу, выпустил облачко табачного дыма, смешанного с парами портвейна, и задумчиво посмотрел на небольшое тусклое зеркало в витиеватой барочной раме из серебра.
— История и впрямь интересная, — заговорил он снова, обращаясь скорее к себе, чем к гостям. Потом взгляд его обратился к тощему хмуроватому щеголю, сосредоточенно крутившему свой бокал вокруг пламени толстой свечи. — Доминик, вы же помните тетушку моей матери, Серену?
— Я помню всех наших родственниц с этой стороны, — самодовольно объявил Доминик. — Удивительные создания! О многих из них моя матушка, например, и говорить не хочет — ей они кажутся нереспектабельными. Так что же с того? Ведь респектабельность — сплошное занудство!
— Да… там все леди, как на подбор, с огоньком, и я всегда этому изумлялся. Они оживляли семью, чего никак нельзя сказать об их муженьках. Нет среди них ни пиратов, ни искателей приключений. И надо же — эти простые, крепкие, зажиточные селяне отчего-то тянулись к сумасбродным девицам. — Граф скорбно вздохнул. — Такова, Доминик, была и старушка Серена…
Доминик кивнул с подчеркнутым неодобрением, маскировавшим своеобразную гордость:
— Я не встречал женщины, которой ее имя подходило бы меньше. [1] Да, джентльмены, избранницами целой плеяды мужчин в нашем роду, как верно подметил кузен Чарльз, становились женщины… неподходящего толка. Серена происходила из гугенотской семьи, — прибавил он важно, словно это что-нибудь объясняло.
1
Serene (англ.) — ясный, безоблачный, безмятежный.
— О да, и эта вот гугенотка всем доставляла немало хлопот, — тихо рассмеялся хозяин. — В последний раз я видел ее скачущей на жеребце по Костволдсским холмам. Местные жители были просто скандализированы. Ей запретили участвовать в состязаниях, и она разозлилась, Заявила, что спорт для нее слишком пресен, и унеслась… в туманную даль.
— Уиттенфильд… — напомнил все тот же округлый гость.
— Ах, ну да, зеркало. — Граф с задумчивым видом приложился к портвейну. — Зеркало досталось нам от нее. Конечно, это наследство, фамильная ценность. — Он вновь замолчал, чтобы сделать новый глоток. — Говорят, оно венецианское, ему лет триста пятьдесят… или чуть меньше. Рама появилась позднее. Марсден, оценщик, решил, что она австрийской работы.
— Венгерской, — пробормотал шестой гость, но его никто не услышал.
— Ну вот… — Уиттенфильд рассудительно покивал, наполняя свой опустевший бокал живительной влагой. — Просто изумительное вино, — причмокнув, выдохнул он.
— Чарльз, вам надо было пойти в актеры, — строго сказал Доминик, усаживаясь поближе к камину.
— Ну хорошо, — капитулировал Уиттенфильд, — продолжаю. Я уже сказал вам, что само зеркало венецианское и что ему более трехсот лет. Марсден допускает, что самая ранняя дата его изготовления — примерно тысяча пятьсот семидесятый год, но это, я думаю, вряд ли. В любом случае мы можем быть уверены, что в тысяча шестьсот десятом году оно уже существовало, а год этот очень для нашей истории важен. Да-а… год одна тысяча шестьсот десятый… — Он откинулся в кресле, переложил поудобнее ноги и серьезнейшим тоном продолжил: — Не сомневаюсь, что тогдашняя жизнь Европы была гораздо более хаотичной, чем в наши благословенные времена…
— Это, — вставил полный гость, — вряд ли что объясняет.
— Твилфорд, ради Бога, не давайте ему повода опять отклониться от темы, — с негодованием прошептал Доминик.
— Как я сказал, — благодушно поморщился Чарльз, — европейцам тогда жилось тяжеленько. Во Франции убили Генриха Четвертого, наследником его стал девятилетний сынок. Вы знаете, во что он потом превратился. Король Яков выставил себя полным олухом, распустив парламент и арестовав Арабеллу Стюарт за брак с Уильямом Сеймуром. Одного из русских царей свергли, я уж не помню какого. Кажется, на его место прочили некоего прусского принца…
— Польского, — вежливо поправил шестой гость. — Свергли Василия Шуйского. Для того чтобы возвести на трон Владислава, сына Сигизмунда Третьего.
— Очень может быть, — согласился Уиттенфильд. — Испания и Голландия все еще грызлись между собой, германские протестантские княжества рвали на части соседи… Согласитесь, во всех этих фактах веселого мало. Тут-то как раз и случилось, что пра-пра-пра… в общем, трижды по три раза прабабка моей двоюродной бабки Серены оказалась…
— Чарльз, — запротестовал Твилфорд, — вы шутите? Девятижды прабабка!
— Нет конечно, — откликнулся удивленно Уиттенфильд. — Серена родилась в тысяча восемьсот семнадцатом году. Ее мать, Евгения, — в тысяча семьсот девяносто втором. Мать Евгении, Софья, — в тысяча семьсот семьдесят четвертом. Мать Софьи, Элизабет, появилась на свет в тысяча семьсот сорок втором, а ее мать, Кассандра, — в тысяча семьсот двадцать шестом. Мать Кассандры звали Амелия Джоанна, и она родилась не то в тысяча семьсот четвертом, не то в тысяча семьсот пятом году, более точная дата нам не известна. Тогда реки Англии выходили из берегов, потом людей стала трепать лихорадка — короче, новорожденных регистрировали не очень-то скрупулезно. Мать Амелии Джоанны, Маргарет, родилась в тысяча шестьсот восемьдесят восьмом году, а ее мать, Софрония, — в тысяча шестьсот шестьдесят четвертом.