Чтение онлайн

Это наша игра, в которую мы играли, когда ты что-нибудь ломала. Я предлагал тебе оценить боль по десятибалльной шкале, и ты должна была показать, какая ты храбрая.

— Ноль, — прошептала ты.

Меня как будто ударили с размаху в живот.

Я должен тебе кое в чем признаться: я никогда не плачу. Я не плакал с тех пор, как умер мой отец, а мне тогда было десять лет. Случалось так, что слезы наворачивались на глаза, не скрою. К примеру, когда ты родилась и чуть не умерла. Или когда я увидел, с каким выражением лица ты, двухлетний ребенок, учишься ходить заново, проведя пять месяцев в гипсе на сломанном бедре. Или сегодня, когда у меня на глазах забрали Амелию. Дело не в том, что мне не хочется плакать, — напротив, очень хочется. Просто кто-то должен оставаться сильным, чтобы сильными не пришлось быть всем вам.

Поэтому я прокашлялся и взял себя в руки.

— Расскажи мне что-нибудь интересное, крошка.

Это тоже такая игра: я приходил с работы, а ты делилась со мной новой информацией, полученной за день. Честно признаюсь, никогда не видел, чтобы ребенок так жадно поглощал знания! Тело, возможно, и предана до тебя на каждом шагу, но мозги отдувались за двоих.

— Медсестра сказала, что сердце жирафа весит двадцать пять фунтов, — сообщила ты.

— Ого! — ответил я. А сколько, интересно, весит мое? — А теперь, Уиллс, ложись и хорошенько отдохни, чтобы завтра, когда мы придем, ты была бодрая и полная сил.

— Обещаешь?

Я сглотнул ком.

— А как же. Спокойной ночи, зайка!

Я вернул трубку следователю.

— Как трогательно! — равнодушно процедил он. — Ну что же, слушаю вас.

Я уперся локтями в разделявший нас стол.

— Мы только приехали в парк и увидели возле входа кафе-мороженое. Уиллоу проголодалась, и мы решили зайти туда перекусить. Моя жена отошла за салфетками, Амелия села за столик, а мы с Уиллоу встали в очередь. Амелия увидела что-то интересное в окне, и Уиллоу побежала взглянуть, но поскользнулась, упала и сломала оба бедра. Она больна так называемым несовершенным остеогенезом, или остеопсатирозом, отчего кости у нее чрезвычайно хрупкие. С этой болезнью рождается один ребенок из десяти тысяч. Что еще, мать вашу, вы хотите знать?!

— Точно такие же показания вы дали час назад. — Следователь раздраженно отшвырнул ручку. — Я думал, вы расскажете мне, что произошло на самом деле.

— Я и рассказал. Только это оказалось не то, что вы хотели услышать.

Следователь встал.

— Шон О’Киф, — сказал он, — вы арестованы.

В семь утра в воскресенье я, свободный человек, уже метался по приемной полицейского участка, ожидая, пока выпустят Шарлотту. Дежурный сержант, выпустивший меня из камеры, смущенно ходил следом за мной.

— Уверен, вы сможете нас понять, — бормотал он. — Учитывая обстоятельства, мы просто выполняли свою работу…

Я еле сдерживался.

— Где моя старшая дочь?

— Ее уже везут сюда.

Мне сделали, так сказать, профессиональное одолжение и сообщили, что Луи — диспетчер в полицейском участке Бэнктона, подтвердивший мое трудоустройство, — рассказал им о твоей странной болезни, но тебя все равно отказывались выпустить, пока не получат информацию от дипломированного медика. Поэтому полночи я молился, хотя, если честно, Иисус поучаствовал в нашем освобождении явно меньше, чем твоя мать. Шарлотта посмотрела достаточно серий «Закона и порядка», чтобы знать: как только ей зачитают права, она имеет право на один телефонный звонок. Как ни странно, позвонила она не тебе, а Пайпер Рис, своей лучшей подруге.

Мне Пайпер очень нравится. Да я просто обожаю эту женщину, которая — уж не знаю как — вызвонила-таки Марка Розенблада в три часа ночи в выходной и уговорила связаться с твоей больницей. Я обязан ей даже своим браком, ведь это они с Робом познакомили меня с Шарлоттой. Тем не менее Пайпер порой… перегибает палку. Она умна и своенравна и почти всегда, к сожалению, оказывается права. Большинство наших с Шарлоттой ссор возникало из-за тех или иных мыслей, которые она вбила ей в голову. И дело тут в том, что мысли, которые Пайпер преподносит уверенно и дерзко, Шарлотте попросту не идут — она становится похожа на девочку, напялившую мамин наряд. Твоя мама — женщина скромная, загадочная, ее сильные стороны нужно открывать самому, постепенно, они не бросаются в глаза. Если Пайпер — это женщина, которую ты в любой компании замечаешь первой (еще бы — коротко стриженная блондинка, бесконечно длинные ноги, широченная улыбка), то Шарлотта — та, которую ты не можешь забыть, уйдя из этой компании. С Другой стороны, этот свойственный Пайпер напор, который подчас ужасно утомляет, только что помог мне выйти из тюрьмы. Значит, в планетарном масштабе я перед ней в долгу.

Тут дверь отворилась, и я увидел Шарлотту — усталую и бледную, с выбившимися из «хвоста» каштановыми кудрями. Она отчитывала своего конвоира:

— Если я досчитаю до десяти и Амелия не вернется, клянусь…

Господи, как же я люблю твою мать! Когда нужно, мы с ней мыслим совершенно одинаково.

В этот момент она заметила меня и не сдержала слез.

— Шон! — выкрикнула она и бросилась мне в объятия.

Мне бы очень хотелось, чтобы ты познала это чувство, когда недостающая частица тебя наконец находится и ты становишься сильнее, крепче. Для меня этой частицей была и остается Шарлотта. Она совсем малютка, пять футов два дюйма ростом, но под этими крутыми изгибами (которых она вечно стесняется, ведь у Пайпер, поди, четвертый размер!) скрываются мышцы, о которых окружающие и не подозревают. Эти мышцы она накачала, таская мешки с мукой в свою бытность поваром, а после — когда носила всюду тебя и твое снаряжение.

— Ты в порядке, малышка? — пробормотал я, уткнувшись ей в волосы.

От нее пахло яблоками и лосьоном для загара. Она всех нас заставила намазаться им, не успели мы вылететь из аэропорта. «На всякий случай», — сказала она тогда.

Вместо ответа она лишь кивнула, не отлипая от моей груди.

Со стороны двери донесся чей-то вопль, и мы едва успели поднять головы, чтобы увидеть летящую на нас Амелию.

— Я забыла! — рыдала она. — Мамочка, я забыла взять справку! Прости меня! Простите меня, пожалуйста!

— Никто ни в чем не виноват. — Я присел на корточки и смахнул слезинки с ее щек. — Идем отсюда.

Дежурный предложил отвезти нас в больницу на патрульной машине, но я попросил его вызвать такси: пускай лучше помучаются из-за своей дальновидности, чем попытаются ее искупить. Когда такси приехало, наша троица — в ногу, единым семейным фронтом — двинулась к выходу. Я пропустил Амелию и Шарлотту вперед, после чего уселся сам и велел шоферу ехать в больницу. Прикрыв глаза, я опустил голову на мягкий валик сиденья.

— Слава Богу, — сказала твоя мама. — Слава Богу, все закончилось.

Я даже не открыл глаз.

— Это еще не конец, — возразил я. — Кто-то за это поплатится.

Скажем так: домой мы ехали не в лучшем настроении. Тебе наложили кокситную повязку — одно из самых совершенных пыточных устройств, изобретенных докторами. Гипсовая створка ракушки закрывала тебя от колен до ребер, вынуждая постоянно находиться в полупоклоне: в такой позе кости срастаются быстрее. Ноги тебе приходилось широко расставлять и выворачивать ступнями наружу, чтобы не искривились бедерные суставы. Вот что нам сообщили в больнице: