Чтение онлайн

— Как вам кажется, ваша мать говорит правду?

— Протестую! — Марин выстрелила, как распрямленная пружина.

Я вздрогнула от ее резкости.

— Я позволю ей ответить. Отвечайте же, Амелия, — сказал мне судья.

Я покачала головой.

— Я знаю, что она врет.

— Откуда?

— Потому что, — начала я, но каждое следующее слово звучало тише предыдущего, — она сама так сказала.

Подслушивать, конечно, нехорошо, но иногда правду по-другому не узнать. К тому же я — пускай мне и стыдно признаться в этом вслух — чувствовала за тебя ответственность. Ты так грустила после последнего перелома и операции, а потом еще сказала вот это насчет «мама хочет от меня избавиться». У меня сердце кровью обливалось. Каждый защищал тебя по-своему. Папа скандалил и злился на всё, что усложняло тебе жизнь. Мама… ну, ей, очевидно, хватило ума поставить на карту всё, что у нас было, ради крупного выигрыша, который ты когда-нибудь оценишь. А я, пожалуй, просто спряталась в свою раковину, чтобы легче было притворяться, будто твои раны не болят на моем теле.

«Никто тебя не выгонит», — сказала мама, но ты уже рыдала в три ручья.

«Прости, что я сломала ногу. Я думала, что если не буду долго ничего ломать, то ты подумаешь, что я нормальный ребенок…»

«Всякое бывает, Уиллоу. Никто тебя не винит».

«Ты винишь. Ты жалеешь, что я родилась на свет. Я сама слышала».

Я затаила дыхание. Мама могла обманывать всех на свете, включая себя, чтобы не мучиться бессонницей по ночам, но уж кого-кого, а тебя она обмануть не смогла бы.

«Уиллоу, — ответила мама, — послушай меня. Люди делают ошибки… Даже я. Мы говорим слова, о которых потом сожалеем, мы совершаем поступки, в которых раскаиваемся. Но ты… ты не ошибка. Я бы ни за что на свете не отреклась от тебя».

Меня как будто пригвоздили к стене. Если это так, то всё, что случилось за последний год, — суд, ссоры с друзьями, расставание родителей, было напрасно.

Если это так, то мама врала всё это время.

За всё приходится платить. У вас родится прелестная дочурка — но окажется, что она инвалид. Вы горы сдвинете, чтобы сделать ее счастливее, — но вашего мужа и вторую дочь постигнет горе. Нет таких космических весов, на которых можно было бы взвесить свои поступки. Вы слишком поздно узнаёте, какое решение нарушило хрупкое равновесие.

Как только Амелия договорила, судья взглянул на Марин.

— Мисс Гейтс, у вас есть вопросы?

— Вопросов к этой свидетельнице нет, — ответила она, — но я хотела бы повторно вызвать Шарлотту О’Киф.

Я была поражена. Она ничего мне не сказала, даже не передала записки. Я осторожно встала и замерла в нерешительности. Плачущую Амелию увели. «Прости», — только и шепнула она, проходя мимо.

Я села на деревянный стул, но тело плохо меня слушалось. «Помните, в чем суть», — втолковывала мне Марин. Но беда в том, что я начала забывать эту самую суть.

— Вы помните разговор, о котором упомянула ваша дочь? — Голос Марин пронзил меня, как пуля.

— Да.

— При каких обстоятельствах он имел место?

— Мы как раз привезли Уиллоу домой из больницы. После первого дня суда. У нее был серьезный перелом бедра, понадобилась операция.

— Вы были расстроены?

— Да.

— А Уиллоу?

— Очень.

Она подошла ко мне и подождала, пока наши взгляды пересекутся. И в ней я увидела ту же скрытую тревогу, которая сквозила в движениях Амелии, когда та сошла со свидетельской трибуны, и в глазах Шона, когда зал суда опустел и мы остались вдвоем, и в тебе самой — в ту ночь, когда произошел этот разговор. Подспудная боязнь не устроить человека, которого ты любишь. Возможно, я тоже испытывала этот страх, возможно, затем я и ввязалась в эту тяжбу — чтобы много лет спустя ты вспоминала свое детство и не винила меня за то, что я вышвырнула тебя в мир, полный страданий. Но любовь — это не жертвы и не оправдание чьих-то надежд. Любить — значит принимать человека таким, какой он есть. Любовь меняет смысл слова «идеал», чтобы в новое определение вошли все твои черты и ни одна не осталась за бортом.

На самом деле всем нам хотелось одного: знать, что мы не пустые места. Что без нас чья-то жизнь была бы ущербной.

— Когда вы говорили со своей дочерью, — начала Марин, — когда вы всё это ей сказали в разгар судебных разбирательств… вы ее обманули?

— Нет.

— Тогда что же вы сделали?

— Всё, что было в моих силах, — прошептала я.

— Верняк, — шепнул мне на ухо Гай Букер и, поправив пиджак, встал, чтобы произнести заключительную речь. — Истица, — начал он, — постоянно всем врет. Она говорит, что дело не в деньгах, но даже ее муж уверяет, что именно в них, и отказывается поддерживать ее в суде. Она утверждает, что жалеет о рождении своей дочери, а самой девочке говорит обратное. Она говорит, что хотела бы повернуть время вспять, чтобы иметь возможность прервать беременность, и обвиняет во всем Пайпер Рис, трудолюбивого медика, чьим единственным грехом, дамы и господа, стала дружба с Шарлоттой О’Киф.

Он поднял ладони в воздух и широко растопырил пальцы.

— Ошибочное рождение. Ошибочное рождение. Даже произносить эти слова неприятно, не правда ли? И тем не менее истица утверждает, что ее дочери — красивой, умной, начитанной, славной девочке — вообще не стоило появляться на свет. Эта мать перечеркивает все положительные черты одной негативной — что ее дочь больна остеопсатирозом. И все же вы слышали мнения экспертов: они единодушно заявляют, что в поведении Пайпер Рис не было преступной халатности. Более того, как только она узнала, что беременность будет проистекать с осложнениями, то тут же исполнила свой долг: позвала врачей, способных помочь. И за это, дамы и господа, ей испортили жизнь, погубили карьеру и лишили уверенности в собственных силах.

Он остановился у скамьи присяжных.

— Вы сами слышали, как доктор Розенблад озвучил общеизвестный факт: никто не хочет прерывать долгожданную беременность. Однако когда будущих родителей ставят перед фактом, что их ребенок родится инвалидом, легких путей не остается. Если вы станете на сторону истицы, то тем самым согласитесь с ее извращенной логикой: если мать-де достаточно сильно любит свою дочь, она может подать в суд на врача — и лучшую подругу — за то, что та не предотвратила ее появление на свет. Возможно, вы разделите систему взглядов, в которой акушерам-гинекологам дано право решать, с какими дефектами можно жить, а с какими нельзя. А это, друзья мои, скользкая дорожка. Как это воспримут люди, вынужденные изо дня в день жить со своей инвалидностью? Какие изъяны можно счесть достаточно вескими для смертного приговора? На данный момент девяносто процентов родителей, чьим нерожденным детям диагностируют синдром Дауна, предпочитают сделать аборт, несмотря на то что в мире живут тысячи даунов — и живут счастливо и продуктивно. Что же произойдет с развитием науки? Родители будут абортировать плоды с больным сердцем? Или те, из которых вырастут хорошисты, а не отличники? Или те, которые не станут супермоделями?

Он вернулся к столу защиты.

— Говоря «ошибочное рождение», мы, дамы и господа, утверждаем, что все дети должны быть идеальными. А Уиллоу О’Киф родиться идеальной не повезло. Но я ведь тоже не идеален. И мисс Гейтс. Даже судья Геллар не идеален, хотя, признаться, чертовски к идеалу близок. Я даже рискну предположить, что у всех вас есть некоторые изъяны. Поэтому я прошу вас серьезно задуматься, прежде чем принимать решение. Задумайтесь об этом «ошибочном рождении» и сделайте верный выбор.