Чтение онлайн

В жизни всё имеет свои последствия, жизнь без влияния на других — невозможна. Это был один из первых уроков, которые преподали нам врачи, когда начали объяснять все тонкости хитрой болезни остеопсатироз. Будьте активны, но ничего не ломайте, потому что если сломаете, то не сможете больше проявлять активность. Родители, постоянно державшие детей в сидячем положении или заставлявшие их передвигаться на коленях, чтобы снизить риск падения, рисковали другим — что у детей не разовьются мускулы и суставы, необходимые для защиты костей.

В твоем случае — Шон пошел на риск. С другой стороны, его обычно не было дома, когда у тебя случался очередной перелом. Он потратил долгие годы, чтобы убедить меня: несколько гипсовых повязок — это скромная цена за настоящую жизнь. Возможно, теперь я смогу убедить его, что два ужасных слова «ошибочное рождение» — это приемлемая плата за твое безбедное будущее. Несмотря на скандальный уход, я все же надеялась, что они мне перезвонят. Я засыпала с мыслями о том, что рассказывал Роберт Рамирез. Я просыпалась с непривычным вкусом во рту — и сладким, и кислым одновременно; лишь через несколько дней я поняла, что это — обыкновенная надежда.

Ты сидела на больничной койке, прикрыв корсет одеялом, и читала книжку вроде «100 бесполезных фактов» в ожидании укола памидроната. Поначалу тебе его впрыскивали раз в два месяца, теперь достаточно было ездить в Бостон дважды в год. Памидронат не способен излечить ОП, но позволяет людям с третьим типом хотя бы передвигаться на ногах, а не в инвалидном кресле.

Без этих уколов у тебя в стопах могли бы образовываться микротрещины даже при ходьбе.

— Сложно в это поверить, глядя на переломы тазобедренных суставов, но Z-показатель у нее значительно улучшился, — сказал доктор Розенблад. — Он сейчас на отметке минус три.

Когда ты только родилась, скан костей показал плотность в минус шесть пунктов. У девяносто восьми процентов населения этот показатель составляет от плюс до минус двух. Кость постоянно рождает новые клетки и поглощает старые; памидронат же снижал уровень, при котором твое тело поглощало костную ткань, позволяя тебе двигаться достаточно активно, чтобы набираться сил. Доктор Розенблад однажды объяснил мне этот принцип на примере обычной кухонной губки: кость — пористое образование, а памидронат хоть немного заполнял ее поры.

За пять лет постоянного лечения ты перенесла более пятидесяти переломов. Я даже не представляю, как бы ты жила без врачебного вмешательства.

— У меня для тебя сегодня припасен очень интересный факт, Уиллоу, — сказал доктор Розенблад. — В крайнем случае врачи заменяют кровяную плазму пастой из кокосовых орехов.

Глаза у тебя округлились.

— А выэто когда-нибудь делали?!

— Думал как раз попробовать сегодня… — Он улыбнулся. — Шучу-шучу. Если вопросов нет, можем начинать концерт.

Твоя ладошка проскользнула в мою.

— Два укола, так?

— Правило есть правило, — ответила я. Если медсестре не удастся с двух попыток поставить тебе капельницу, я заставлю ее привести кого-то другого.

Забавно: когда мы с Шоном встречались с его друзьями и их женами, я всегда держалась скромно, никому бы и в голову не пришло назвать меня душой компании. Я не из тех женщин, которые заводят беседы с незнакомцами в очереди к кассе супермаркета. Но стоило мне оказаться в больнице — и я готова была биться за тебя не на жизнь, а на смерть. Я становилась твоим голосом, пока ты сама не научилась бы себя защищать. Такой я стала не сразу — кому же не хочется верить, будто докторам виднее? Но ведь есть врачи, которые за долгие годы практики ни разу не сталкивались с ОП. Если они убеждали меня, что отвечают за свои действия, это еще не значило, что я им доверяю.

Единственным исключением была Пайпер. Я поверила ей, когда она сказала, что мы никак не могли узнать о твоей болезни заранее.

— Думаю, пора начинать, — объявил доктор Розенблад.

Каждая процедура длилась четыре часа, три дня подряд. После двух часов многократных измерений твоих параметров (они действительно верили, что твои рост и вес могут измениться за полчаса?) б палату наконец вызывали самого доктора Розенблада, и ты сдавала мочу. Затем у тебя брали кровь — шесть склянок, ни много ни мало. Ты так крепко впивалась мне в руку, что на холсте моей кожи оставались полумесяцы от твоих ноготков. После этого медсестра наконец ставила тебе капельницу — и этот этап ты ненавидела больше всего. Едва заслышав шаги по коридору, я постаралась отвлечь тебя нелепыми фактами из книжки.

«Языки фламинго считались в древнем Риме деликатесом».

«В Кентукки запрещено законом носить мороженое в заднем кармане брюк».

— Привет, солнышко! — проворковала медсестра. Волосы у нее над головой парили облаком неестественно желтого цвета, со стетоскопа свисала игрушечная обезьянка. На небольшом пластмассовом подносе у нее в руках лежала игла, спиртовые салфетки и две белые ленты.

— Иголки — это такие хреновые штуки! — заявила ты.

— Уиллоу, следи за своим языком!

— Но «хреновый» — это же не ругательство. Хрен добавляют в еду.

— А как хреново, когда все время готовишь сама… — пробормотала медсестра, протирая тебе предплечье проспиртованным тампоном. — А теперь, Уиллоу, на счет «три» я тебя уколю. Договорились? Раз… два…

— Три! — взвизгнула ты. — Вы меня обманули!

— Иногда лучше не ждать боли, — объяснила медсестра, снова занося иглу. — Увы, не получилось. Давай еще разок попробуем…

— Нет, — вмешалась я. — Вы могли бы пригласить другую медсестру?

— Но я ставлю капельницы уже тринадцать лет…

— Может, кому-то и ставите, но не моей дочери.

Лицо ее окаменело.

— Я позову старшую сестру.

Она закрыла дверь.

— Но она ведь только раз меня уколола! — напомнила ты.

Я присела на край твоей койки.

— Хитрая она какая-то была. Я не хочу рисковать.

Ты пробежала пальцами но страницам своей книги, словно читала вслепую по азбуке Брайля. Один факт сразу бросился мне в глаза: «Если верить статистике, самый безопасный возраст в жизни человека — это десять лет».