Художник
Шрифт:
Сержант Свинцов на предложение Фролова сознаться ответил категорическим отказом и даже сделал следователю внушение:
– Ты, я смотрю, не первый год в органах, а не понимаешь, что если мы тут будем собачиться друг с другом, на руку это только ворам и бандитам.
Фролов не стал выяснять, к какой категории ему отнести Ермакова: к ворам или к бандитам. Он просто рассказал сержанту о судьбе Кучумова и Гормило (о Вадике не стал).
– А тебе этот художник не говорил часом, что ставил в церкви свечку, чтобы Кучумова бог покарал? – ухмыляясь, спросил Свинцов.
– Не знаю, не спрашивал.
– А ты спроси. Ладно, бывай, следователь.
На самом деле Свинцов отнесся к предупреждению Фролова гораздо серьезнее. Найдя по своим каналам адрес Ермакова, он решил наведаться к художнику домой, поговорить. А для пущей уверенности позвонил своему другу Вовчику. Тот работал в отделе охраны – выезжал на объекты по тревожным звонкам. В силу специфики работы он привык действовать быстро и решительно.
– Не дрейфь, разберемся, – ответил Вовчик, когда Свинцов объяснил ему по телефону, в чем дело. – Давай в шесть встретимся, я как раз отстреляюсь. Поговорим с твоим художником.
Свинцов, когда они встретились, первым делом спросил:
– Ты ствол не взял?
– Нет, у нас с этим строго. Ладно, и так разберемся.
В половине седьмого они уже звонили в дверь к Ермакову. Звонили несколько минут, сначала длинными звонками, потом непрерывно, потом с переливами – никто не открывал, в темном дверном глазке не было видно ничего, кроме какого-то отблеска – скорее всего, от лампы на лестничной площадке.
– Дома нет, что ли? – сказал Свинцов.
– Кто его знает. Окна горят?
– Да где их найдешь, те окна? Шесть подъездов, этот в середине.
– Дверь-то вскрыть не проблема, – рассуждал сам с собой Вовчик, глядя на стандартную стальную дверь, какие действительно без проблем вскрывают профессионалы: домушники, сотрудники милиции или, например, спасатели, – проблема в том, на каком основании.
Он позвонил в дверь напротив. Открыла маленькая женщина. Глаза у нее были испуганные, но не очень: оба гостя пришли в форме, а у нее, по-видимому, еще остались крохи доверия к милиции, внушенного в детстве родителями и "Дядей Степой". И сейчас, похоже, она испугалась не Свинцова с Вовчиком, а того, что в доме что-то произошло.
– Здорово, мать! – сказал Вовчик. – А что, к соседу напротив, – он показал на дверь Ермакова, – претензий нет?
– Нет, – ответила женщина.
– Он же художник, – продолжал Вовчик. Женщина кивнула. – Пьянки-гулянки, бабы, музыка до утра. Может, наркотиками торгует? Художники – они такие.
Женщина испуганно помотала головой.
– Короче, мать, такое дело, – сказал Вовчик уже другим тоном. – Пять минут назад ты выходила на площадку, услышала через дверь крики…
– Какие крики? – недоуменно спросила женщина.
– "Помогите!", "Убивают!" – сама придумаешь. Ты выскочила на улицу, увидела нас и сказала, что там кто-то кричит. Понятно?
– Ребятки, но ведь не кричал же никто, – сказала она еще более испуганно.
– Значит, непонятно, – констатировал Вовчик. – Объясняю по-другому. У тебя наркоту в хате не находили?
Женщина опять помотала головой.
– Найдут. Вот прямо через полчаса и найдут. Так что давай…
Увлекшись разговором, он не заметил, как из глубины квартиры появилось новое лицо.
– Привет, Вовка! – грянуло у него над ухом.
Вовчик поднял голову, скривился и сказал, изображая улыбку:
– Здравствуй, дядя Петя. А ты что здесь делаешь?
– Живу я тут! А это моя жена, Маша! Тебе, стало быть, Мария Тимофеевна, а можно просто тетя Маша… Э, да ты ж ничего не знаешь! Всё продежурил: и как я женился, и как сюда перевозили. Когда твою тетку, моя бывшую супружницу, хоронили, ты и то, помнится, на дежурстве был.
Он повернулся к жене и сказал:
– Маня, это Вовка, мой племянник. Ты не смотри, что он в ментовке служит, он, вообще-то, парень хороший.
Потом снова обернулся к племяннику и спросил:
– А тебя-то за каким сюда занесло?
– Да хотели к вашему соседу заглянуть, а никто не открывает.
– Значит, дома нету. Ну, ничего, другой раз зайдете. Только вы с ним аккуратнее. Он, вообще-то, вашего брата не любит.
Они снова позвонили в квартиру Ермакова – долго, почти минуту без перерыва, специально для дяди Пети. И опять никто не открыл. Вовчик еще раз нажал, но больше почему-то не звенело, и не зазвенело, сколько он ни терзал кнопку.
– Эх, нехорошо вышло, – сказал он. – Кто ж знал, что дядя Петя здесь живет? ("Ты должен был знать", – подумал Свинцов, у которого внезапно сделалось на редкость муторно на душе.) Ну, ладно, мы сейчас вот что сделаем…
– Ничего мы не сделаем, – перебил его Свинцов, – пошли отсюда.
И, не дожидаясь реакции Вовчика, он двинулся вниз по лестнице.
Прочитав "Грибной дождь", Павел пожалел, что первая часть уже напечатана, – какие иллюстрации можно было бы сделать именно к ней! Но, как говорится, поезд ушел, и он расположился на кухне рисовать ко второй части.
Незаметно стемнело, Павел зажег настольную лампу.
Он вздрогнул, когда раздался звонок. С недавних пор он не любил, когда звонят вот так внезапно, не договорившись предварительно. Он осторожно подошел к двери и еще осторожнее посмотрел в глазок.
Когда в квартире с двойными дверями открывают внутреннюю дверь, в глазке на наружной это бывает видно. Сначала он темный, а потом, когда изнутри откроют, в нем становится виден свет, горящий в прихожей (а без света не отпереть замки). Но Павел внутреннюю, деревянную дверь снял, когда установил снаружи стальную: если уж ее вскроют, то деревянная не спасет; а свободного места в прихожей без внутренней двери было больше. Свет в прихожей он не включал и в глазок выглянул, не выдавая себя.