Чтение онлайн

Нина бедром толкнула дверь в комнату. Жорик скрючился на тахте, пускал на штаны густые слюни, издавал нечеловеческие звуки, походившие на гортанный рев дикой кошки, а заметив нас, оскалился и застыл.

Пока Нина пыталась вернуть его к жизни, я испытывал легкое беспокойство и недоумевал почему его раскидало с одной бутылки пива. К несчастью, повлиять на бедственное состояние Жорика я никак не мог, поэтому сунул ноги в паленые кроксы и вышел подышать.

Под окнами расцвели настурции, отчего мне сделалось особенно печально. Настурции – любимые цветы моей бабушки, которую я давненько не навещал. Стоя в этих цветах, мне удалось прикоснуться к воспоминаниям, в которых, под отборный мат, льющийся из бабушкиного рта, я вскапывал окаменевшую почву, натыкаясь на камни, червей, остатки собственного дерьма и трупы кротов.

Лес погружался в сумерки, а потому от прогулки по нему ничего кроме тревоги и грязных ног я бы не получил. Я ходил взад-вперед по участку, потягивал стремительно остывавший чай и думал о всякой чуши, вроде норвежского фольклора или стачных швах.

Когда из дома перестали доноситься вопли Жорика, так мешавшие вечерней тишине, я вернулся на веранду. Нина сидела за столом и тоже пила чай. Сердитая, с багровым от слез лицом. Она рыдала от стыда, хотя все друзья и близкие знали, что она ни в чем не виновата. Нина часто грустила от того, что не смогла уберечь Жорика от алкоголизма. От того, что семь лет подряд служила его ежедневной собутыльницей. Их собутыльником был и я. Сначала нас было двенадцать, но год за годом, один за одним, люди отсекались от нашего общества и на итог в строю осталось лишь наше трио.

Мы не сокрушались о бесцельно прошедших днях. Все эти годы мы были счастливы. Лишь теперь, когда осознание пиздеца подкралось слишком близко, мы притормозили. Смотреть через вымытое окно на собственную неприспособленность к жизни было нестерпимо больно. Жорик нуждался в особенно серьезной помощи, но дальше обсуждения беды мы никогда не заходили.

Ни я, ни Нина не догадывались, каким путем Жорик зарабатывал на жизнь, и от этого незнания связывали его регулярные выезды в неизвестном направлении с махинациями. Одно время мы считали его кладмэном, но после продолжительных расспросов подозрения отпали. Жорик был не пригоден для криминала, разве что страдал легкой клептоманией и зачастую прихватывал в магазине банку пива или фисташки.

Нина успокоилась. Мы вместе приготовили салат, протопили баню. Когда я вошел в комнату, Жорик ворочался во сне и громко стонал. Шел я крайне аккуратно, чтобы хруст старого паркета не оборвал чуткий сон пьяного друга. Моя осторожность не помогла, Жорик резко сел на кровати и уставился в одну точку широко открытыми глазами.

Если он выпивал больше двух литров пива или бутылку вина, глаза у Жорика разъезжались по разным сторонам, как он сам говорил, «левый – на Кавказ, правый – на вас». Так было и сейчас, поэтому я не знал наверняка: смотрел ли он на меня или нет. Жорик завернулся в одеяло, прислонился к печке, и на глазах его навернулись блаженные слезы.

В том момент я понял, что он сам себе невыносим и оставил его в одиночестве.

Скорый пригородный поезд вернул нас домой. На звонки и сообщения в последние дни я отвечал крайне неохотно, часто их игнорировал. Мне нравилось ненадолго пропадать. Купить покой, исчезнуть из поля зрения любых людей, будь то назойливые коллеги или любимые родственники.

Узнав, где я и с кем, Мама напряглась. Хоть моя семья и любила Жорика с детства, в последние годы их отношение к нему поменялось. Теперь они видели его пропащим человеком и настороженно относились к нашему общению.

Нина, добрая душа, накормила нас поздним завтраком. В меня поместились и омлет, и йогурт, и тосты. Кухня в ее квартире была обшита дощечками из липы, стол был тоже деревянным, скорее всего, из ольхи, и окружали его не только стулья, но и угловой кожаный диван. Интерьер походил на предбанник. Всякий раз находясь здесь, я представлял, что вот-вот доем, допью, переоденусь в плавки и шлепанцы, возьму полотенце и зайду в парилку.

Бедная Нина согнулась над раковиной. Она оттирала сковороду от масла после омлета и жареного хлеба. Нина смотрелась по-взрослому угрюмой. Она погрузилась в транс, в котором выполняла монотонные движения с бесчувственным лицом. Бывал я на конвейерах. Работавшие там люди напомнили мне Нину в эти минуты. Она по одному и тому же алгоритму мыла каждую чашечку и тарелку, протирала ее полотенцем и неглядя ставила на полку.

Наблюдая за ее занятием, я почувствовал себя неблагодарным упырем. Зная, что на ее ладони два свежих ожога, я допустил ее к химозному мыльному раствору. Пока она мыла посуду, два похмельных мужика – возлюбленный и друг, важно курили за вылизанным столом и обсуждали последний альбом Мака деМарко. Вот же дерьмо. Не договорив о музыке, я подскочил к Нине и отобрал у нее губку.

После завтрака Жорик просветлел. Он возбужденно рассказывал о видеокамере, которую хотел подарить себе на день рождения. Двоюродный брат Жорика был оператором. До того, как он эмигрировал в Таллин, они часто снимали любительские короткометражки вместе.

Жорик был до жути увлечен, он путался и сам себя же поправлял. Он говорил взахлеб, превознося заслуги этой коробочки с линзой до чего-то совершенного. В его глазах мелькала влюбленная искра.

Когда монолог подошел к концу и Жорик не увидел в наших глазах восторженности, то сразу же превратился в ленивца. Он неспешно выпускал клубы густого дыма, молчал и как-то совсем безжизненно поглядывал то на меня, то на Нину.

Жорик подытожил свою речь так: камера стола тридцать тысяч рублей. Нина скорчила удивленную гримассу, пару секунд помолчала, а затем выдала: «ты столько и к новому году не заработаешь». Он застыл с приоткрытым ртом и едва заметной улыбкой. Чтобы не рассмеяться ему в лицо, я сильно закусил нижнюю губу, и, стоило мне взглянуть на сидевшую напротив Нину, как мы оба лопнули от смеха.

Мы мучались неконтролируемыми приступами хохота. Поначалу Жорик их поддерживал, но затем потерял терпение. Он вскочил со стула, бросил в пустоту горящий взгляд и закрылся в туалете. Инстинктивно я дернулся за ним, но меня придержала Нина. С Жориком мы дружили двадцать пятый год, но таким раздраженным я видел его едва ли не впервые.

Через пару минут Жорик вернулся на кухню, сел за стол и налил нам из фильтра кофе. Разговор обрел былое спокойствие, но я все еще плавился от стыда, потому что знал – Жорик действительно вряд ли заработает эти жалкие тридцать тысяч. Я знал, что сейчас ему хотелось ударить кулаком по столу или жестко выругаться, но он держался изо всех сил.

Выходки Жорика хоть и смотрелись злобными, но сам он был человеком добрейшим. Он всегда приходил на помощь, даже незнакомцам. На его счету записаны спасение утопающей в Черном море, собаки из горящей квартиры, приводы бездомных в больницу, переводы последних грошей в благотворительные фонды, донорство и прочее-прочее. Если мне было дурно, Жорик приезжал посреди ночи по первому звонку. Он был одним их тех, кто лучше накормит другого, чем поест сам.

Вечером мы устроили домашний кинотеатр. Жорик каким-то чудом настроил японский проектор, лет двадцать собиравший пыль на верхнем стеллаже кладовки. Мы пересматривали «Небо над Берлином» и пили виски со льдом. Эта бутылка односолодового виски была подарочной, но отец Нины давно завязал с алкоголем и отдавал ей все, что ему вручали пациенты.