И-е рус,олим
Шрифт:
– - Не трогай! Нельзя! Я врач!
– - прокричал он на иврите с явственным русским акцентом, потрогал шею Давида, пожал плечами, покачал головой.
Сразу появились двое полицейских. Можно и нужно было уходить.
(C) повернули к выходу, впереди них почему-то оказался Гриша. Непонятно было откуда он взялся. Но ясно, что откуда-то из-за спины. То ли спустился с лестницы, то ли вышел из-за нее. Гриша шел быстро, со скоростью, которая еще не бегство, но уже и не шаг.
(C) обнаружили, что рефлекторно идут с той же скоростью. Быстрее -- было бы уже подозрительно, а медленнее -- не получалось, что-то толкало в спину. Гриша, судя по всему, тоже направлялся к Яффским воротам.
В сутолоке центральной улицы арабского рынка, (C) все-таки заметили, как Гриша украдкой сунул мобильник в мусорный бак.
– - Надо бы взять,-- вздохнул Макс, уже зная, что не возьмет.-- Мне кажется, он тоже слал Давиду сообщения.
– - Что, прямо на глазах арабов полезешь в мусорку?
– - Я что, расист?
– - Макс принюхивался к запаху мясной гнили, смотрел на подтеки жижи и не решался идти на принцип.-- А, и так все ясно, раз выкинул.
Наверх, к Яффским воротам, (C) шли молча. Гриша из поля зрения пропал. Даже лавочники по обеим сторонам улицы их не цепляли. А лавочники Старого Города -- это лучшие психологи Иерусалима.
На выходе из городских стен, они снова увидели Гришу. Он был с Алиной. Она стояла под башней Давида, смотрела сквозь прохожих, и на ее бледном лице плясали в арабской эмоциональной речи губы. Она кричала что-то в мобильник. Гриша ждал ее чуть поодаль. (C) поравнялись с ними и остановились, потому что пройти молча было невозможно. Гриша и (C) стояли, ожидая кто первым проткнет пузырь со словами. Алина, с вдруг умершим лицом, захлопнула мобильник и внятно сказала Грише, что ее мужа только что завалило в подвалах аль-Аксы, что она так и знала, что этим кончится, что она бежит туда...
(C) затравленно переглянулись и тихо отступили на задний план, а потом и вовсе исчезли.
Камень перестал вспоминать. Он впитал красную влагу и забылся. Но и забытье не принесло покоя. Забытье принесло наслаивающиеся на друг друга и крошащиеся хрупкие слепки бывшего. Это было нормальное состояние плывущего во времени известняка -- бывших раковин, бывшего моря, бывшего хаоса.
Пока в белой взвеси неорганики не прорастут вены, пока не потечет по ним живое, теплое, организующее, не надо говорить о победе жизни и смысла.
Рисунок вен прокладывает логику существования. И тогда появляется страх хаоса, который испытывают все, порожденные жизнью, ко всему, сношающемуся с небытием. С проросшими венами не так-то просто справиться, они растут, ползут, цепляются за любую возможность существования и наливаются живым, красным, теплым не то что при каждой возможности, а лишь при намеке на нее.
Иерусалим, 2003