Чтение онлайн

Не менее прославился одесский градоначальник Тол­мачев. Одесса была отдана им во власть черносотенцев. Победа их на выборах в городскую думу была обеспечена

нанятыми крючниками. Доставленные на автомобилях к зданию думы, где происходили выборы, они силой за­ставляли избирателей отдавать свои голоса за черносотен­ных кандидатов. Банды «союзников» громили редакции неугодных газет, избивали сотрудников, в том числе и женщин. В наказание за сообщение об учиненных разгро­мах Толмачев заставил эти газеты восхвалять на своих страницах деятельность «Союза русского народа» [11][12]. О том, что творилось в Одессе, газеты сообщали под заголовками: «Толмачевская Одесса», «В толмачевском воеводстве», «Эдикты ген. Толмачева» и т. п. Два запроса о Толмачеве в Думе были так же безрезультатны, как и запрос о его ялтинском коллеге.

Наиболее мрачную картину представляла собой дея­тельность нижегородского губернатора А. Н. Хвостова. Особенно он отличился во время избирательной кампании в IV Думу. С помощью фиктивных цензов, священников и полиции от Нижегородской губернии прошли в Думу исключительно губернаторские ставленники. Один из дру­зей Хвостова позже дал ему следующую характеристику: «Бывший нижегородский сатрап. Ест людей живьем... 100 сантиметров в окружности, 8 пудов веса» п.

Достойными соратниками Думбадзе, Толмачева и Хво­стова были костромской губернатор Веретенников, там­бовский губернатор Муратов и многие другие.

Даже ко всему привыкший российский обыватель в изумлении восклицал: «Какое же сравнение! При Плеве много лучше было» [13].

«Вехи». Но одних репрессий, чтобы задушить революцию, было мало: спустя полгода после того, как Плеве был убит, в стране началась революция, которую он пытался заду­шить в зародыше самыми свирепыми полицейскими мера­ми. Под свинцовым дождем репрессий зреют только семена ненависти и становится нестерпимой жажда расплаты. Реакция могла прочно утвердиться лишь в том случае, если бы из сознания масс удалось вытравить память о ре­волюции и добиться их примирения с понесенным пора­жением. Требовалось, чтобы контрреволюция восторжест­вовала также идейно. Но идейный арсенал царизма, бед­ный и грубый, потерявший кредит в глазах народа за годы революции, не годился для идеологического обоснования реакции. За решение этой задачи взялись владельцы более тонких идейных средств — теоретики и вожди контррево­люционного либерализма.

В 1909 г. группой «известных,— по выражению В. И. Ленина,— депутатов, известных ренегатов, извест­ных кадетов...» [14] был выпущен сборник статей под общим названием «Вехи», который В. И. Ленин назвал «энцикло­педией либерального ренегатства» [15]. Никогда еще до этого сущность русского либерализма не выявлялась так всесто­ронне и обнаженно, как это было сделано в «Вехах». Уклончивый и трусливый по самой своей природе, привык­ший рядиться в одежды «демократизма» и «народной сво­боды», тщательно прятавший свои истинные цели и мысли от народа, к которому он все время апеллировал, русский либерализм в лице своих влиятельных представителей на этот раз решил поставить точку над «Ь>. «Ценя выше всего развитие политического и классового сознания масс,— пи­сал в связи с этим В. И. Ленин,— рабочая демократия должна приветствовать „Вехи“, как великолепное разобла­чение идейными вождями кадетов сущности их политиче­ского направления» [16].

Формально темой «Вех» были «грехи» русской интел­лигенции; в действительности их авторы решили устроить суд над русской революцией, опорочить ее и доказать полную несостоятельность идей, целей, традиций русского освободительного движения.

Исходной посылкой «Вех» являлась мысль, что самый ошибочный путь — это путь революции. Он не только не ведет к достижению политической свободы и к социальным преобразованиям, но, наоборот, наносит им величайший вред. Суть дела не в том, писал П. Б. Струве, «как делали революцию, а в том, что ее вообще делали». «Обычно после революции и ее победы,— писал он в другом месте,— торжествует реакция в той или иной форме». В подтверж­дение он ссылался на историю. Низы, поднявшись в оже­сточенном бунте против государства в начале XVII в., «только увеличили свое собственное закрепощение и со­циальную силу „господ"». Пугачев своими «воровскими» методами борьбы против государства погубил «дело кресть­янского освобождения». Наследником этих «воровских» методов стала русская революционная интеллиген­ция [17].

«Вехи» яростно обрушиваются на марксистское учение о классовой борьбе, ясно отдавая себе отчет в том, что это краеугольный камень, на котором зиждется все здание де­мократической и социалистической идеологии и практики, источник всех бед и разочарований либерализма в его борьбе с рабочим классом за гегемонию в освободительном движении. С исключительной настойчивостью П. Б. Стру­ве, Н. А. Бердяев, Б. А. Кистяковский и др. стремятся до­казать несостоятельность тезиса о том, что изменение «внешних» условий жизни общества, под которым разу­меется революционное ниспровержение общества, по­строенного на эксплуатации и угнетении, приводит к до­стижению поставленной цели — к всеобщему благу.

«Основная философема социализма, идейный стержень, на котором он держится как мировоззрение,— писал Стру­ве,— есть положение о коренной зависимости добра и зла в человеке от внешних условий». Она объявляется им при­митивной и ненаучной. Эта «примитивность» доказывается низкой клеветой на социализм, который выдается «Веха­ми» за мировоззрение, «где идея производства вытеснена идеей распределения». Из двух основных средств социаль­ного приобретения материальных и духовных благ — рас­пределения и производства — интеллигенция якобы «при­знает исключительно первое». Сконструированная Струве несложная «религия социализма» сводится к идее перерас­пределения отнятых богатств. Социализм «стремится пре­вратить всех людей в „рабочих"..., свести к минимуму высшие потребности» личности и общества «во имя всеоб­щего равенства» [18].

«Вехи» издеваются над «человеколюбием» революцион­ной интеллигенции. Веховцев выводит из себя, что «сим­вол веры русского интеллигента есть благо народа». Они бичуют интеллигента за то, что «его бог есть народ, его единственная цель есть счастье большинства. Им не­навистен этот «культ материальной пользы большинства», «любовь к уравнительной справедливости, к обществен­ному добру, к народному благу...» [19].

С. Н. Булгаков в статье, названной «Героизм и народ­ничество», задался целью развенчать такие качества, ко­торые всегда у всех народов служили образцом для под­ражания. Героизм революционной молодежи он объявляет лжегероизмом. Он осуждает «одержимость» революционе­ров, их «фанатизм», «пресловутую принципиальность», «экзальтированность», «авантюризм» и т. д. «...Пафос ре­волюции,— утверждает автор,— есть ненависть и разру­шение». Революционеры, доказывал С. Л. Франк, оказа­лись в «духовном родстве с грабителями, корыстными убийцами, хулиганами и разнузданными любителями по­лового разврата» [20].

По мнению А. С. Изгоева, уход в революцию студенче­ской молодежи объясняется главным образом ее нежела­нием серьезно работать и учиться. «Русская молодежь,— писал он,— мало и плохо учится», обладает слабой куль­турой, для нее характерны «нравственное разгильдяйство» и «привычка к фразерству» [21].

«,,Вехи“ — по выражению В. И. Ленина,— сплошной поток реакционных помоев, вылитых на демократию» [22].

«Задача реакции— писал В. И. Ленин еще за два года до выхода „Вех“,— заставить население забыть те формы борьбы, формы организации, те идеи, те лозунги, которые в таком богатстве и разнообразии рождала революционная эпоха». Так поступила английская реакция по отношению к чартизму, немецкая — к революции 1848 г., француз­ская — к Великой французской революции. Для того что­бы отвратить народ и его передовые слои от революции, ее надо скомпрометировать. И именно поэтому «герои контрреволюции, особенно из вчерашних „демократов" вроде Струве, Милюкова, Кизеветтера и tutti quanti сопер­ничают друг с другом в подлом оплевывании революцион­ных традиций русской революции... Создалось уже гро­мадное течение, называющее себя либеральным (!!), куль­тивируемое в кадетской печати и посвященное сплошь тому, чтобы представлять нашу революцию, революцион­ные способы борьбы, революционные лозунги, революцион­ные традиции как нечто низменное, элементарное, наив­ное, стихийное, безумное и т. д.... вплоть до преступ­ного...» [23].

«Вехи» показали всю мору либерального ренегатства, лицемерия и клеветы, выдавая политический и моральный распад мелкобуржуазных и либеральных попутчиков рево­люции за несостоятельность революции вообще. Авторы сборника стремились утвердить у революционной интел­лигенции чувство неполноценности и полной якобы ото­рванности ее от народа. Народ ненавидит интеллигенцию, она чужда ему, уверял М. О. Гершензон. В качестве вы­вода следовала ставшая геростратовски знаменитой фраза: «Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом,— бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной» [24].