Чтение онлайн

Конченому не нужно было оружие для того, чтобы убивать во славу своего отца и Темных богов.

Он и есть оружие.

Примечание автора:

*The Lord of Rings — Uruk-Hai theme

Они кричали.

Джон Доу не пытался укротить стихию Вируса Хэ, на такое способны исключительно Четверо и Отец Монстров. Но первые заняты куда более важными делами, нежели локальные разборки в техногенном мирке, а второму это и в хуй не уперлось — зачем спускать с цепи бешеного пса, если тебе не нравится вид разорванных в клочья детских трупов, окровавленная морда, ленты потрохов в грязи и клыки, смыкающиеся на костях?

Герой Улья вместе с внедренными в иерархическую систему базы "СНГ" фанатиками пытались не сдохнуть и прорваться на свою землю. Да, Вирус не трогал их — Отец Монстров поехавший, но не дегенерат, зачем даровать верным последователям и приспешникам то, что убьет их на месте? Такое удел низкосортных Темных Владык, а Хозяин Химер и Изменения предпочитал причислять себя к высшей лиге воплощений Зла. Статус и авторитет, как-никак.

Но вот про то что способно породить творение его сумеречного гения разговора не было.

Плотная группа, стремительный марш-бросок. Двигались пешком на всей доступной скорости. Доу мог бросить фанатиков, уже выполнивших возложенную на них задачу, но разбрасываться кадрами не в его привычках. Разменная карта, безликая пешка — неважно, любой может вновь принести пользу Улью, пусть и для некоторых это будет значить перейти процесс переработки в концентрированную биомассу с последующим применением в качестве основы инсектоидов-воинов.

Солдаты. Пехота. Пушечное мясо. Их накрыло отголоском облака Вируса, превратив кабину грузовика в газовую камеру. Даже закупорь они все окна и щели в конструкции механического монстра это не помогло бы. Один из них, молодой, бывший студент, наверное, только пробивающаяся русая щетина, мешки под карими глазами и несколько выдавленных прыщей на щеке, пытается открыть дверь. Его движения теряют координированность, собранность. Из выверенных, можно даже сказать хищных, они мутируют в наркоманский тремор. На кистях, запястьях вздуваются пузыри, задорно булькающие концентратом загустевшей сукровицы и темной жижи из крови и гноя. Болезненными нарывами вспухают суставы пальцев. Ногти желтеют, бледнеют, становится виден узор плоти и крови под ногтевыми пластинами. После чего чернеют и даже не крошатся, а скорее осыпаются горстью песка на ветру. Рукава формы тяжелеют от хлюпающей бурой жижи, бывшей его кожей и верхним слоем гладких мышц. Он цепляется за металл ручки. Такое простое движение — открыть дверцу автомобиля, что может быть проще? Крайние фаланги указательного и среднего пальца с сухим, отдающим чем-то чвакающим, звуком ломаются, выгибаются в градусов пятьдесят от установленной физиологией нормы. Ногти падают под ноги, один застревает в складке камуфляжной ткани штанов. Вторая попытка. Мизинец выходит из сустава, буквально от сопротивления воздуха. Но дверь открывается. Буквально живой труп вываливается наружу, туда, где по его мнению есть спасение, есть чистый воздух, есть квалифицированная медицинская помощь и сослуживцы, что не дадут ему просто подохнуть в грязи жалким шматом всеми покинутого мяса. Точнее, он пытается это сделать. Но мозг, как и мелкая моторика с жизненно важными функциями организма страдают практически в равной степени. Он повисает тушей пойманного охотниками зверя на ремне. Кусок безопасности при автокатастрофе захлестывается вокруг его живота и грудной клетки петлей висельника. Он не пробует сделать тот самый тихий щелчок и получить свободу. Он наваливается на лямку всем весом уже плохо понимая что происходит вокруг. Густые нити розовой слюны свешиваются с разбухших губ. Щека, та, с прыщами, стекает с его лица сырым яичным белком. Мерзким, студенистым месивом, облизнувшим на прощание неровный ряд зубной эмали и кровоточащих десен. С каким-то даже сюрреалистично-комичным шлепком его плоть шмякается на землю, растекается грязной лужей, забивается в трещины дорожного покрытия, вдавливает в землю редкие травинки вездесущих сорняков. Его глаза… затухающие, стеклянеющие озера жизни, в них еще была какая-то искорка осмысленности. Левый вывалился из глазницы. Испещренное проступившими капиллярами глазное яблоко, болтающееся на глазном нерве чудовищным маятником. Правый исчез под наслаивающейся на часть лба, скулу и надбровную дугу опухолью. Дикая оргия злокачественных раковых клеток, жрущих все до чего только сможет дотянуться. Кусок языка падает неподалеку от щеки, в этом размякшем месиве, даровавшему роду людскому возможность говорить, как в гнилом киселе плавают два зуба, кровь и кусочки гортани.

Такова цена, которую придется заплатить каждому, у кого хватит крепости яиц пойти против Нара, ебать его в дышло, Отца Монстров и всякого, кто пользуется его поддержкой.

Коллега уже умершего студента умер в кабине. Умер быстро, можно даже сказать, что ему повезло. Его грудина вместе с ребрами и частью позвоночного столба иссохла, сгнила изнутри. И ввалилась вовнутрь, погребая под собой легкие, сердце, все органы грудной клетки, спрессовывая их в неоформленную биомассу, тут же принявшуюся стекать в брюшную полость где вступила в химическую реакцию с остатками потрохов. Он хотел кричать, но не мог — не было легких.

Крошечная картинка в клокочущей клоаке людского горя, кровавого хаоса и смерти. Мучительной и неотвратимой смерти. Исчадие Изменения с хохотом тасовало толстую колоду всех заболеваний всех миров, времен, народов и реальностей. Хтонические формы страданий, эпидемия эпидемий, воплощенный ужас.

Две с половиной секунды. Ровно столько занял проход у бригады Доу рядом с этим.

За какой временной промежуток до костей разлагается мертвое человеческое тело? В зависимости от среды и других факторов — дни, недели, месяцы, годы. Этот разложился меньше чем за минуту и при этом оставался живым. Относительно живым.

Мощный Игрок в фулл-сете глухой брони, отдающей стыком Средневековья и Эпохи Ренессанса. Понадеялся на вспыхнувшую вокруг него ауру и бонусы доспеха. Про таких говорят "не повезло, не фартануло" и вообщем-то все, ибо некому помолиться о спасении их душ или с рюмкой водки провозгласить насколько хорошим он парнем был, как всем помогал и вообще заебись.

Вирус Хэ забился в сочленения и смотровые щели. Иногда случается такое, что какой-то определенный участок тела начинает люто чесаться. Так сильно, что ты раздираешь его до крови, до мяса, лишь бы унять зуд, но он подобно огню подпитывается от всех твоих поползновений. А тут зачесалось все тело. Доу впервые видел, что человек без посторонней помощи и предварительной подготовки настолько быстро содрал с себя артефактный металл. Что происходит при трении камня о камень? Камни стираются. Так вот, человеческая плоть заметно уступает камням в прочности. Пару раз Джон присутствовал на весьма специфических казнях, где под кожу приговоренному запускали стаю мелких жучков, обожающих жрать мясо. Они ели его маленькими кусочками, неторопливо пережевывая, смакуя. Человека не связывали, ему предоставляли всю свободу передвижений на эшафоте, но еще ни один не попытался убить палача или сбежать. Они дергались, брыкались, извивались и катались по крепким доскам, раздирая себе кожу, дабы извлечь проклятых тварей. Тут примерно такая же картинка, только в какой-то момент рельефная мускулатура, обнажившаяся после снятия одежды и поддоспешника, стала рыхлой, мягкой и податливой, как комок мокрой бумаги. Простое поглаживание срывало слой плоти, что тут говорить об интенсивном, остервенелом терзании.

Он продолжал чесать свои кости другими костями, оглашая округу омерзительнейшим скрипом и скрежетом.

Кому-то словосочетание "высрать свои кишки" может показаться смешным, забавным. Нет. Тот кто улыбается при таких заявлениях просто не в курсе как оно происходит. Даже не обладая базовыми навыками эмпатии, слышать это, а тем более смотреть в непосредственной близости больно. Это отяжелевшие штаны и вытекающая из штанин, забивающаяся за голенища сапогов смесь жидкого дерьма и крови. Это слизень толстой кишки и зацепленный ею по дороге червь тонкой. Это крик, который хочется заглушить всеми доступными и недоступными способами. Вопль, вздымающий волосы на загривке, вой, от которого кровь начинает течь из ушей.

Доу не страдал переизбытком садизма, как большая часть химерологов с которыми он имел дело. Ему не сильно вкатывало лицезрение настолько отвратных вещей, но тем не менее он улыбался. Даже если Вирус будет изолирован от всего остального мира. Если… если что угодно произойдет, в любом случае альянс обречен.

Я всегда считал себя крайне жизнерадостным, дружелюбным, порядочным и самое главное веселым джентльменом. Именно джентльменом, ибо "джентльмен" — это статус, это авторитет, это солидно и уверенно.

Мама всегда говорила, что у меня лучше всех получалось заставлять ее улыбаться. С самого детства. Она плакала от счастья когда рассказывала вечерами о таких умилительных моментах из далекого прошлого. Она улыбалась, держа тест на беременность. Она улыбалась, когда гладила набухший живот с моим формирующимся эмбрионом. Она устало улыбалась, когда нежно укачивала крошечного и сопящего меня, завернутого в пеленку после родов. Она улыбалась, когда я сказал свое первое слово и улыбалась, когда я делал первые шаги. Она улыбалась приводя меня в садик и забирая оттуда. Она улыбалась, глядя на меня, такого маленького, радостного и нарядного первого сентября на линейке. Она улыбалась, когда я приносил хорошие оценки. И она улыбалась, когда приносил плохие, ведь их можно исправить и она поможет в этом.

Но потом папа ушел от нас и мама перестала улыбаться. Я не был взрослым и лишь частично замечал другие изменения. Стало меньше еды, да и рацион существенно изменился. Мама стала дольше задерживаться на работе, щеки ввалились, а в глазах появился… голод, странный голод, только частично связанный с недоеданием.

Мне не нравилось это.

Я хотел, чтобы она улыбалась.

Я хотел чтобы все улыбались.

Ведь улыбаться — это приятно для себя и окружающих.

Этот мир перестал улыбаться. На лицах людей, что сновали вокруг нас не было ничего кроме затаенной злобы и печали. И это грустно. Очень грустно.