Чтение онлайн

Двоюродный дед Корчысова разбогател на этом, поставил дом в Азове и уже звал родню обратно, как в 1736 году снова вспыхнула война, и Азов снова был взят русскими. Тяжёлая бомбардировка разрушила новый дом, а родичи и слуги погибли.

Сам дядя в ту пору был с караваном в Крыму и не стал возвращаться. Дальше он вёл свои дела из Бахчисарая. Но и дяде везло не всю жизнь — новая, третья война с Турцией, после которой Крым стал независимым, но под рукой российской императрицы, поставила крест на работорговле. Хан-марионетка боялся испортить отношения с русскими и караваны рабов водить запретил. Дядя разорился на подарках чиновникам, но не добился никаких послаблений и умер в бедности.

— Но он жил, как и должно жить мурзе! — воскликнул Арслан порывисто и от волнения снова начал коверкать слова. — Я же в юности только глядеть на это. Детство в бараке, помогать отцу — тачать сапоги, катать валенки, резать ремни на сбрую… Ха-ха, вот смех-то: мурза — сапожник, пимокат, скорняк… — Корчысов усмехнулся, вздохнул и продолжил спокойнее: — В тринадцать лет дядя забрал меня к себе — рассказывал о всех тонкостях в перевозке и продаже живого товара, знакомил с людьми, учил турецкому языку. Всё надеялся, что Азов скоро снова перейдёт туркам и не хотел, чтобы дело рода исчезло. Только Азов и поныне ваш, а рабов я всё равно водил. И вышло это так.

После смерти дяди я вернулся сюда и занялся кожаным и меховым промыслом. Как-то после ярмарки в Воронеже я подсчитал свои скудные барыши да и засел пить в кабаке, и пил там неделю. Что было не помню, но через пару дней после того заявился ко мне Семихватов и давай расспрашивать о невольничьих рынках, о караванах, я, де, похвалялся, что были бы рабы, а довезти и продать я их смогу. Я поначалу не слушал его, но он предложил мне денег — ещё больше, чем я только что пропил, пообещал лес на дом поставить, коня подарить. Кто бы тут отказался? Впрочем, и князь тогда был не так уж богат — его соляная торговля по Дону давала прибыль, но совсем не ту, какой он жаждал. Семихватову-то подавай дворец, подавай лакеев в богатых ливреях, так, чтоб золота на них было больше, чем на губернаторском камзоле. А на торговле быстро капитал не сколотишь, если не будешь брать бесплатно, а продавать дорого. Но вот как раз такую простую штуку князь и выдумал.

Собрал он из своих, да беглых, да прочих людей ватагу, но не разбойничью, а рекрутскую. Потому как нарядил он их в мундиры, нацепил им сабли и отправил по казённым деревням за солдатами. Когда мужичков доводили до Боброцска, то уже я сажал их в широкие бочки, укрывал соляными мешками и спускал в карбасах по Дону до Азова. Оттуда на знакомом торговце морем до Кафы, а потом до Истанбула, всё по дядиному пути.

— А-а-а-а, так это мы ваших покрутчикив покосылы, нэ царских? — влез казацкий голова.

— Да.

— Уф… як гора с плеч долой! — Перещибка перекрестился на красный угол.

— А что же, в Экспедиции доходов ничего не видели? — спросил Воронцов.

— Вы знаете нашего исправника, Колоскова, всё за него делает секретарь. — Мурза многозначительно замолчал.

— А тот ходит на помочах у Семихватова, так?

— Именно так.

— Но ведь такое воровство невозможно скрыть!

— Почему же? Можно. Ревизские сказки пишутся исправно, налоги поступают исправно. Считай сам, один крепкий мужик двадцати — двадцати трех лет в Истанбуле стоит, на наши деньги, пятьсот рублей, а податей с него нужно заплатить в год три рубля с полтиной. Вот и весь ответ.

Георгий помолчал. Он никогда не задумывался над устройством жизни в Империи, и продажа крепостных никогда не вызывала в нём чувства несправедливости. Но история Корчысова внесла разлад в его убеждения. Воронцов, конечно же, протестовал против продажи крепостных туркам, но, к своему удивлению, теперь он, кажется, стал противиться и самой продаже. Впрочем, разбираться с этим сейчас не было времени.

— И что же дальше? — вернулся он к допросу.

— А так и пошло — князь ясырь собирает, я везу и продаю.

— И сколько же крепостных вы продали?

— В нашем уезде пять казённых деревень, и сейчас мужиков там не осталось. А по счёту… по счёту двести семьдесят душ.

— Ну вы и подлюки — православных нехристям продавать, — вставил своё слово Перещибка.

— А мне что, я не вашей веры. А вы-то своих мужиков сами торгуете, деревеньками продаёте-покупаете. Где разница? А там, за морем, ещё и следят за ними, потому как денег не в пример больше плачено.

— Оставь свои наставления при себе, — осерчал Воронцов. — Расскажи про мор.

— Это идея князя. Ему надоело выплачивать подати — по ревизским сказкам набежала большая сумма, а кроме того, с деревень ещё можно было баб, девок да недорослей набрать — моровое поветрие всё спишет.

— А что колдун?

— Он и вызвался болезнь устроить, иначе откуда бы её взять.

— А что ему нужно взамен?

— Не знаю, что-то зарыто здесь, под хутором, это ему надо.

— Расскажи о нём всё, что знаешь.

— Знаю немногое. Он появился в Боброцске весной, сразу после того как перебили рекрутскую команду. Узнал откуда-то, что у князя с Перещибкой вражда и тяжба и пришел прямо в усадьбу. Слуги его выкинули было, да только все, кто его выдворял, на следующий день слегли и к вечеру отошли. Оттого князь ему и поверил.

— А заради чого этот пёс шелудивый судиться со мной стал? — влез Перещибка.

— Кто, колдун?

— Семихватов!

— А-а-а… только чтобы убрать вас подальше от Берёзовки. Опасался, что вы спутаете ему планы.

— И не зря боявси, сукин выкормыш!

— А что ты знаешь о такой Прасковье, мещанке из Боброцска? — спросил Воронцов.

— Ничего, — подумав, ответил мурза. — Никогда о ней не слышал.

— А слышал ли ты от князя или колдуна, — тут Воронцов и сам несколько затруднился с определением, — про такую старую ведьму с необычными зубами?

— Нет.

Что ж, первый допрос можно было считать завершённым. Впрочем, он мало походил на допрос, каковой бы устроили мурзе в застенках Тайной Экспедиции. Скорее, беседа, но Воронцов спешил и устроил её только для того, чтобы Корчысов не успел за ночь напридумывать чего-нибудь.

— Если ты рассказал всё честно, то я, как и обещал, замолвлю за тебя слово перед Сенатом.

Корчысов поглядел капитану в глаза и кивнул.

Мурзу вместе с прочими заперли в избе и приставили к ним часового.