Игнашка

Игнашка маленький, а имя у него солидное — Игнатий.

А корова Мукалка — вон она какая! Огромная! А зовут её Мукалкой потому, что, когда была она телёнком, очень любила подолгу протяжно мычать. Стоит и мычит. Вот её и прозвали — Мукалка.

У мамы отпуск. Она взяла Игнатика с собой косить траву для Мукалки.

Мукалка пасётся рядом, возле леса.

Лес нагрет солнцем, и из него пышет жаром. Когда дома из печи вынимают пироги или борщ, жар пахнет пирогами или борщом. Даже на улице слышно, что в этом доме пекли или варили. А лесной жар пахнет смолой и хвоей.

Сначала Игнатик смотрел, как падает трава под косой. Подгибается и валится рядами. Мышиный горошек щупает воздух завитыми усами. Зацепиться не за что. горошек цепляется за траву и падает вместе с ней.

Игнашка замечает в траве алые капли земляники. Он выпутывает ягоды из травы. Ягоды большие и очень спелые. Тут их некому собирать, сенокос далеко от деревни. Иногда трава разрезает ягоды. Игнашка пачкает пальцы соком. Теперь его пальцы сладко пахнут. Вот пчёлы и шмели налетят! Он боится шмелей и пчёл и скорей облизывает липкие пальцы.

Соберёт горсть ягод — и в рот. Соберёт другую — и в кружку. Это для мамы. Она устанет, захочет есть, вот ей будет угощение.

Корова не рада простору, солнцу и даже траве. Её замучали оводы.

Мукалка щипнёт раз-другой траву и давай мотать головой, хлопать ушами и колотить себя по бокам хвостом. Она дёргает всей шкурой на спине и боках, но оводы не боятся. Слетят, покружатся над ней, выберут себе место поспокойнее и снова усядутся, жалят Мукалку.

«У-уу! — жалобно кричит корова.- М-муу!..»

— М-му-хи м-меня жгу-ут! — переводит Игнашка. И спрашивает корову: — Ты чего же, такая большая, а говорить не умеешь? Скажи: мухи…

«Ууу-у!» — горюет Мукалка.

Игнатику её жалко. Он берёт длинную ветку и сгоняет с коровы слепней и оводов. Мукалка довольна. Подгибает ноги, ложится на землю, чтобы Игнашке было удобнее её обмахивать. Она громко вздыхает, поворачивает к Игнашке свою тяжёлую морду и ласково моргает. Игнашка бегает вокруг неё, машет веткой.

Жарко. Рубаха прилипла к спине. Ноги путаются в траве. Всё труднее бегать. Игнашка устал.

— Моргаешь, моргаешь,- говорит он корове.- Разлеглась, ишь какая! А я тебе бегай… У меня у самого много дел.- Он бросает ветку.

Мухи снова накидываются на корову. Она вскакивает и бежит к кустам.

Шшу-рхх! Шш-у-урх-х! — корова боком вламывается в кусты. Ветки хлещут её по бокам, сбивают мух.

— А ты у нас хитрая! — радуется Игнашка.- Вот что придумала, молодец!

Он идёт в лес. Входит под свод больших сосновых веток. На земле среди рыжих игл и шишек с растопыренной чешуёй что-то вдруг подскакивает. Сначала Игнашка не понимает, что это. То ли комок земли, то ли круглая шишка. Оказывается, лягушка. Она такого же цвета, как мох, земля, хвоя. Спина и бока разрисованы точно так же, как разрисована сухими тенями земля под сосной.

Лягушка замерла. Она думает, что её не заметят, если она будет сидеть смирно.

— А я тебя вижу! — сказал Игнашка.

Она не шевельнулась.

— Я тебя вижу! — крикнул Игнашка.

Она не испугалась. Припала к земле животом и почти не дышала.

— Ты что, глухая? — спросил Игнашка. Он сел на корточки, чтобы получше разглядеть лягушку.- А-а. у тебя нет ушей! — наконец догадался он.- Вот почему ты не слышишь!

Он взял с земли прутик и прикоснулся к выпуклому глазу лягушки. Похожее на пластмассовую шторку веко тут же закрыло глаз. И снова открыло. Видно, лягушка решила, что это ветер её тронул прутиком. А от ветра незачем бежать.

— Ты совсем ничего не боишься? — спросил Игнашка.

Но лягушка вдруг прыгнула куда-то вбок и исчезла. У неё шкурка-невидимка.

— Сы-нок! — услышал Игнашка.

У мамы голос протяжный, слова она выговаривает звучно, не торопясь, как будто с удовольствием. Даже когда торопишься, а она заговорит, перестаёшь торопиться и слушаешь её медлительный говор. Игнашке показалось, что сейчас мама зовёт его как-то непохоже на себя, голос слабый. Наверное, устала…

Он не сразу нашёл маму. Её белый платок не маячил над травой. Оказалось, она сидит на земле, поджав иод себя одну ногу и вытянув другую. Вытянутая нога туго запеленута белым платком у щиколотки. Почему-то она кажется не такой загорелой, как другая, гораздо бледнее.

— Мам! Что это? — испуганно показал Игнашка на её завязанную ногу.

Мама улыбнулась тоже не как обычно. Мама у Игнашки красивая, и всегда у неё при улыбке всё лицо радуется: и серые глаза, и ямочки на щеках, и крепкие зубы. А тут улыбка получилась скучная и сразу пропала.

— Пойди, сынок, по дороге, придёшь в деревню, скажи бабе Веру не: «Мама порезала ногу косой, запрягай лошадь в телегу. Надо маму везти к фельдшеру». Повтори, а то забудешь.

— Не забуду… Кровь течёт? — спросил Игнашка.

Ему это дело известно! Вечно то ногу обдерёт, то палец порежет. Уже научился не реветь.

— Если наступать на ногу, то течёт. А так я хорошо завязала. Надо спокойно сидеть и не двигаться. Понял?

— Понял,- кивнул Игнашка.- Так ты сиди, а я быстро побегу.

— Не напугаешься один-то?

— Вот ещё! — рассердился Игнашка.- Что, я не знаю, как идти?

— Ну тогда иди,-сказала мама и сморщилась.

— Больно? — Игнашка тоже сморщился.

— Не то что больно, а так, дёргает.

— Ты только не плачь. Терпи пока,- велел Игнашка.- Когда плачешь.- хуже болит. Я знаю!

Он протянул ей кружку с земляникой.

— Вот поешь. Только сперва понюхай, как пахнет в кружке!

Мама погладила Игнашку по руке.

Он побежал.

Дорога в деревню идёт через поля и через два оврага. Она мягкая от ныли и совсем пустая. Бежать трудно, ноги вязнут в тёплой пыли. Игнашка запыхался. Посреди дороги — вязко, а сбоку травы щекочутся и шлёпают по лицу колючие колосья. Приходилось бежать с вытянутой рукой — отбиваться от колосьев.