Игра против всех
Шрифт:
— Деньги я не брала.
— Вы сами осложняете свое положение!
Однако по-настоящему осложнялось положение следствия.
Обыск на квартире Хохловой не дал никаких результатов. Ревизия в институте, где она проработала около десяти лет, не обнаружила ни одного случая нарушения финансовой дисциплины. Наконец, все знавшие Елену Степановну дали о ней самые лучшие отзывы как о скромном, добросовестном и предельно честном человеке. Институт решил направить на суд общественного защитника.
Но суд не состоялся.
— С такими доказательствами, Борис Михайлович, дело в лучшем случае вернут на доследование, — подытожил Скворцов. — А нам с вами… — Он постучал ладонью по затылку. — Вот так, в таком плане…
Сосновский не спорил:
— А что же делать?
— Искать! Деньги-то похищены!
После этого Скворцов вызвал Игоря и сказал:
— Нужны свежие силы, более широкие идеи…
…Рев прекратился. Даже комментатор замолчал. Но тишина тяготила больше, чем крики. Наверно, и армеец, что подошел к мячу, слушал эту тишину, потому что он со страхом смотрел на мяч, не в силах поднять отяжелевшую ногу. Вратарь же, наоборот, выглядел спокойным. Он не ругал защитников, не размахивал руками, а замер, наклонившись в воротах, глядя на противника так, будто он уже знает, в какой угол сейчас ринется мяч. И, сдаваясь перед этим секущим взглядом прославленного вратаря, армеец ударил не хитро и сильно, как собирался рядом со штангой, а тихо и прямо покатил мяч в ворота.
Но перед самым толчком парень не удержался и глянул все-таки в желанный угол. И этот, почти непроизвольный взгляд, решил судьбу матча. Вратарь перехватил его и ринулся к штанге, а мяч, прокатившись рядом, пересек белую линию.
«Кому-то сейчас потребуется валидол», — подумал Игорь. Телевизор исторг победный клич. Клич тем более ликующий, что именно в этот миг судья высоко поднял руки над головой, возвещая, что чемпион страны потерпел поражение. А к защитнику, забившему пенальти, уже бёжали одноклубники, прыгали, повисая у него на шее, повалили на траву и на эту кучу трусов и футболок обрушивались запоздавшие, и кто-то, несмотря на энергичные действия милиции, рвался с трибун на поле… Но тут оператор решил показать массовый триумф, и камера двинулась вдоль трибун, откуда взлетали голуби, где реяли победные плакаты и восторженные болельщики бросали в воздух шапки, газеты и даже пытались подбрасывать друг друга…
Мазин уже протянул руку, чтобы выключить телевизор, когда на экран выплыло крупным планом лицо болезненного вида человека лет сорока в низко надвинутой на глаза кепке. Такие лица встречаются возле пивных, и не только в дни получки. Они не очень приметны, и не приметностью своей задержал человек на экране внимание Мазина, а полной отстраненностью от происходившего. Казалось, этого человека просто не было на стадионе. Он отсутствовал. Ни один мускул не двигался на его лице. Даже окурок в углу рта не шевелился. Не заметить его, не обратить на него внимания было невозможно. И когда оператор, удивившись, остановил на секунду камеру, Мазин успел встретиться глазами с человеком с экрана. Тот, естественно, не видел Мазина. Он протянул руку к хлопавшему рядом соседу и взял его за рукав. Л камера пересекла трибуну снизу вверх и приблизила световое табло с победным счетом. Игорь щелкнул кнопкой. Экран погас.
Заснул Мазин не скоро и, засыпая, внезапно еще раз ясно и отчетливо увидел лицо человека со стадиона, странное лицо человека, равнодушного к такому триумфальному, выстраданному голу…
Победа над чемпионом взволновала умы. Мазин почувствовал это утром в троллейбусе, где над ухом его упрямо доказывал кому-то пассажир с дамским зонтиком:
— А я вас уверяю, что здесь был точный расчет. Психологический прием. Ни один вратарь не ждет подобного гола!
В управлении эту же тему развивал Сосновский. Игорь услыхал его голос издалека. Борис стоял в конце коридора и дергал за лацкан капитана Пустовойтова, офицера уже немолодого, с седыми мужицкими усами:
— Ты понимаешь, капитан, он это со страху. Это точно. Но ведь результат важен! Два очка! Как ни крути.
Тут Боб заметил Мазина и выпустил капитана:
— Привет, старик! Видал? Вот это да! Штука — два очка!
— Приветствую вас, Илья Васильевич. Здравствуй, Боря! Торжествуешь?
— Я вполне. А капитан хмур и сосредоточен. Он вчера дежурил на стадионе, а там зарезали какого-то пьяницу. Даже не до смерти, но Илье Васильевичу его жалко. Говорит, всю радость испортил.
— Да брось ты, Борис Михайлович, шутить. Что же тут хорошего, если человека ножом ударили?
— Наверно, он болел за «Динамо».
Пустовойтов смотрел на Сосновского осуждающе.
— Что там стряслось? — спросил Мазин сочувственно и тут же пожалел, потому что капитан любил рассказывать подробно, а Игорь торопился в институт.
— Странный довольно случай, Игорь Николаевич. Раненого мы обнаружили в парке. Знаете, вправо от центральной аллеи. С ножевым ранением под левую лопатку. Сразу после матча.
— Как же он объясняет?
— Да никак пока. Был в бессознательном состоянии. Сейчас в больнице, но поговорить нельзя.
— А кто он?
— Тоже неизвестно. Не нашли документов.
— Пьяница! — вмешался Борис. — Двинул после матча с дружками победу праздновать. Там же забегаловка рядом… Вот и не поделили что-нибудь.
— Он не похож на пьяницу. Человек, видно, интеллигентный.
— Сейчас интеллигентные так хлещут…
— Да и следов драки не заметно. Потом удар очень уж расчетливый.
— Ладно, Илья Васильевич. Придет в себя — расскажет.
— Одна надежда. Следов-то не сохранилось. Там столько людей вчера прошло!
В летние дни набережную переполняли гуляющие, однако сейчас, когда осень устоялась, людей здесь было мало. Мазин поднялся по бетонной лестнице и с трудом приоткрыл массивную дверь.
— Вам кого, гражданин? — спросил его вахтер тоном человека, которому никогда не надоедает ощущать власть, пусть минутную, над ближними, и Игорь подумал, что этот небритый страж с маленькими подозрительными глазками, наверно, ни за что не согласился бы на другую, даже высокооплачиваемую работу.
Он достал удостоверение и протянул вахтеру. Тот изучил его, зачем-то шевеля губами, и возвратил, смягчив немного выражение лица.
В бухгалтерии были посетители, и Мазин успел осмотреться. Он сразу понял, кто здесь Устинов, а кто Зайцев, и узнал Хохлову. Это не составляло труда, хотя по материалам дела он и представлял их несколько иначе. Так, Устинова он представлял более пожилым и ростом пониже, неприметным служащим в нарукавниках. Тот действительно носил нарукавники, однако никак не походил на старика. Это был крепко сбитый круглоголовый человек с открытым скуластым лицом, на котором прочно сидел небольшой мясистый нос с синеватыми прожилками. Только эти прожилки и напоминали о возрасте главного бухгалтера. Выглядел же он гораздо моложе своих шестидесяти лет. Голая бугристая голова его была гладко выбрита и крепилась с туловищем короткой толстой шеей, но повернул Устинов ее легко, без всякого напряжения: