Чтение онлайн

– Возьми мою корону, сын мой.

– Я не сделаю этого, король. Вы мне как отец, я не могу сорвать корону с коченеющего тела, пусть это сделают другие. Я слишком не люблю вас, отец, чтобы ограбить.

Эдуард сдавил плечо Весопляса

– Я испытывал тебя. Если бы ты согласился, я бы убил тебя тотчас. Но теперь я буду ждать тебя в аду или раю, как сына. А сейчас не мешай мне. Короли и волки не должны умирать от старости.

Тут Эдуард оттолкнул юношу и спокойно шагнул со стены.

Весоплясу показалось, что тело короля падает томительно долго, в переливах алого плаща и наконец грянулось, оплыло, смешалось с жидкой глиной и болезненным снегом. И было неторопливо, как на театре, покрыто алыми складками.

Весопляс медленно погребально затрубил в рог.

Бароны, пустившие было коней в гущу битвы, разом повернулись и набросились на труп Эдуарда, как черные крысы, ярились кони, шла грызня, и тело становилось землей под острыми копытами темных баронских лошадей.

Меньше чем через три часа англичане были разбиты, уцелевшие разбежались и встала у дверей замка Клиффордов глухая влажная тишина.

Шотландцы решили идти на Ньюкасл, вслед за варварскими отрядами скрипели закрытые повозки с крестами на пологах.

Весопляс, не стыдясь дорожной грязи стоял коленопреклоненный на мозаичных полах дворца и молчал.

Лжец, лиса, вор. Наверняка он сам столкнул старика с крепостных зубцов. И теперь, убив отца и сына, оплакивает их.

– Нет Эдуарда I, нет Эдуарда II, но может быть поможет Эдуард III, младенец… - прошептал Весопляс.

– Горе стране, где король-ребенок.
– сказала королева-мать- оседлайте мне лошадь и вы, пятеро будете сопровождать меня. Что же до тебя, мальчик, я хотела бы видеть тебя своим пажом. В изгнании мне будет скучно без твоих песен. мне жаль будет твоего свежего молодого лица. Едем со мной.

– Я остаюсь.
– ответил Весопляс.

– Тебе что-нибудь надо? Деньги, титул?

– Горячей воды, ножницы и чистую рубаху - ответил Весопляс.

Тем же вечером дворец опустел, как кладбище после Страшного Суда.

Лишь в угловом окне западного флигеля теплился огонек.

Всю ночь, ветреную, февральскую я бродил в бесконечных мокрых палисадах, косился на окно, оплетенное бледными плетьми плюща. Меня можно было принять за умирающего от любви, с непокрытой головой, бледного, больного.

Но мною двигала одна лишь ненависть.

Я подтянулся, зацепившись за черепичный подоконник ссаженными пальцами.

Я хотел увидеть его, преисполненным непотребства, рукоблудящего, сплетшегося в чудовищном соитии с каким-нибудь конюхом или вором.

Весопляс спокойно спал на лавке в молельной. Он был обнажен и нескромно прикрыт вытертой волчьей шкурой. Подле него догорал светильник.

По лицу Весопляса было видно, что ему не снится ничего.

Я поднял исписанный листок из его рук, прочел:

” Темнеют лица жен, трещат хребты мужей.

Счет хлеба - по зерну на плесневом ноже,

Путь голода, войны, терпения и боли.

В бесхитростных сердцах, грех юности безусой,

Родятся в год лихой великие безумства

Путь смелости, путь жалости, путь радости и Бога.

Встречает день слепой, река находит русло,

В тот добрый час, когда великое Безумство,

Взрослея, превращается в обычную любовь.”

Я наклонился над ним, готовый пережать горло, но поцеловал его в слегка влажный лоб и вышел вон.

Через две недели крестовые обозы достигли Нью-Кастла. Оставшиеся в городе жители вышли на соборную площадь.

В конском навозе копошились воробьи, день по-весеннему был ярок, солнце маслянисто играло на крышах. Ты, моя потаенная, стояла рядом со мной в толпе, прятала руки в беличью муфту. По случаю прибытия неведомого каравана, ты принарядилась, ветер взметывал тройной подол красной фламандской юбки.

Кого мы могли ждать в эти проклятые времена? Торговцев, актеров, бродяг - египтян?

Из повозки кряхтя, поплевывая и сконфуженно попердывая, выбрался обрюзгший краснорожий человек в роскошном облачении Судии Он был молод, по-хамски здоров и упруг, как коровячье вымя. Но, отдавая дань игре, выделывался, кривляясь, как пропахший мочой старик. За ним из повозок, будто крысы из горящего амбара, полезли монахи.

– Кто это?
– спросил я у впереди стоящих.

– Инквизитор - ответили мне те, кто расслышал простуженный крик глашатого.

Вместе с монахами стоял и Командор Тамплиеров, зеленое инквизиторское знамя снова было поднято над толпой. Инквизитор требовал бумаги, подписанные самозванцем и еретиком Даниелем фон Малегрином. Суетились секретари.

Однако, мой донос возымел действие.

И тут, холодея, я понял, что если Инквизитор, этот кривляка с пивным пузом, просмотрит подписи под преступными документами, он не увидит там имени Феликс Монжуа. Везде, везде, эта тварь, Весопляс, ставил одну подпись: Даниель, граф фан Малегрин.

– Кто здесь назывался Папским легатом Даниелем, графом фан Малегрином?
– спросил Судья.

–

Проклятое имя… Трижды вбили мне его в лоб…

Тот ужас, что я испытал, хватаясь за ледяную руку твою, моя безумица, не сравним ни с чем. Лучше бы меня погребли заживо, лучше бы я утонул в море или погиб в стычке. Но не в огне!

Ты слышишь, Господи, не в огне!

Ты была спокойна, по-библейски сложив руки на отягощенном чреве.

– Так кто здесь назывался именем Даниель?
– спросил Судья.