Чтение онлайн

— Тебя смущает мой внешний вид? Боишься, что увидят в настолько неподходящей компании?

— Мне нет до твоего вида никакого дела. А вот люди, с которыми мне придется тебя познакомить…

— Брехня! — огрызаюсь и резко выкручиваю руль в сторону обочины. Раздается сигнал клаксона. Подрезал? Ну извините.

— Ты что делаешь?! — орет блонди. — Если ты разобьешь мне машину, я тебе башку откручу! — И ударяет кулаком по плечу. — Господи. — Затем театрально прикрывает глаза ладошкой, пока я паркую ее машину рядом со здоровенным торговым центром.

— Ну так пойдем, обличим меня в подходящие шмотки. Это запросто. И даже в кресло брадобрея садиться не придется. Порядочным мальчикам там делать нечего.

— Чтоб ты знал, брадобреи не мошонки отрезают. Но мальчики почему-то считают, что от пары мазков гигиенической помадой уровень их тестостерона упадет до минусовой отметки.

— Какой только фигни не напридумываешь в попытке оправдать нестояк. Не вини их, блонди.

После этих слов у дражайшей кузины на лице появляется просто незабываемое выражение, а я, посмеиваясь, вылезаю из бехи и направляюсь к торговому центру. Авось, когда переварит мое хамство, догонит. Спорю, среди бутиков она и пылинку найдет — не потеряется.

Пока я стою в примерочной, это адово создание ни на минуту не замолкает. Цокает каблуками, шастая мимо кабинки, и разговаривает по телефону. По приходу в магазин она так усердно ковырялась своем айфоне, что я успел совершенно самостоятельно набрать костюмов и с комфортом расположиться. И почти уверен, что успею все перемерить, а она так и не наговорится. Сдается мне, Ви относится к весьма распространенному типу людей, которые прутся от собственной важности. И оттого еще приятнее видеть на ее лице замешательство, когда я выхожу из кабинки в совершенно другом образе.

Меня всегда и злила, и забавляла мысль о том, что сколь бы ни были красотки невозмутимы, кого бы в спутники своих идеально продуманных жизней не искали, против заложенных инстинктов бессильны. Это я усвоил еще во времена работы в салоне. Я был приютским мальчишкой: озлобленным, одержимым желанием самоутвердиться любым способом, уверенным в том, что буду нести ненависть как знамя всю свою жизнь. Пожалуй, если бы не Полина, я бы так и остался асоциальной крысой. В общем, типом я был крайне неприятным, но симпатичным, а у владелицы салона красоты была почти нездоровая слабость к смазливым мальчикам, и если бы не это, меня бы не взяли туда работать ни за какие коврижки. Кстати, объективности ради надо признать, что, думаю, мало бы кто позарился на такого дикобраза, каким я являлся в те годы.

Но вернемся к хозяйке. Она была лощеной брюнеткой, под сорок, надменной и уверенной в том, что каждый, кому она пожертвовала хоть копейку, должен в ножки кланяться. Но я был всегда на особом положении, куда менее безобидном. Она под разными предлогами заставляла меня приходить к ней в кабинет раз по десять в день. То принести зеленый чай, то передвинуть мебель, то полить цветы на верхней полке шкафа… И всегда наблюдала. Ее взгляд впивался в меня ледяными иглами. Вы когда-нибудь чувствовали себя насекомым на кончике иглы? Да в ее присутствии я буквально подыхал от запертой внутри ненависти. И она это знала, даже провоцировала.

Еще у нее было множество подруг (только женщин, заметьте). И как только одна из этих стервятниц переступала порог, я начинал скрипеть зубами от злости. Потому что она охотно демонстрировала меня этим гадюкам, будто какого породистого питомца, или анатомическое пособие «особь мужская, одна штука». А еще они приходили ко мне на массаж. Все. И, стоя передо мной на четырех конечностях, одна из них призналась, что хозяйка и сама мечтает побывать на ее месте. Эти слова заставили меня возликовать. Это стало словно актом возмездия, унижения, я будто опустил их до своего уровня, доказал, что деньги не делают их выше меня. Полегчало. И прошло немало времени, прежде чем я осознал, каким был идиотом.

Кстати, хозяйку я не тронул. Она могла сколь угодно считать меня собственностью, но пользовать себя я ей не позволил. И не только потому, что пытался задеть — даже за деньги бы не согласился (а это, поверьте, аргумент весомый). Смотреть на нее не мог, не то что прикоснуться. Надеюсь, подруги вволю поизмывались над ней за эту осечку.

Ви мне их чуть-чуть напоминает. Смотрит, но не воспринимает. И хотя я давно осознал, что был идиотом, и унижение женщин не делает чести никому, некоторые вещи остались неизменными. Мне все еще приятно видеть, как расширяются ее зрачки, как она замолкает на полуслове, увидев меня в идеально сидящем костюме.

— Я перезвоню, — выдавливает наконец блонди и запихивает телефон в чехол, а потом сбивчиво: — Не так плохо, как я ожидала. Поехали. Мы и так потеряли слишком много времени.

Она не ждет, пока я расплачусь на кассе, больше не спорит о том, кто сядет за руль, ковыряется в телефоне и лишь дает указания по поводу маршрута. С одной стороны, ее реакция забавляет, с другой — здорово интригует, ведь я понятия не имею, отчего она вмиг замкнулась и начала напоминать перепуганного зверька. Даже когда мы приезжаем к загадочному Павлу, с которым, судя по словам Ви, обязан быть знаком каждый уважающий себя бизнесмен (боюсь представить, сколько кроется за этим словом на самом деле), ограничивается сухим представлением нас друг другу, а дальше то ли в порядке испытания, то ли потому что хочет наказать, самоустраняется, предоставляя мне возможность себя проявить.

Жен

Я никогда не страдала клаустрофобией, но, думаю, внутри аппарата МРТ чувствую нечто максимально к ней приближенное. И дело вовсе не в замкнутом пространстве, а в последствиях процедуры. Казалось бы, я столько раз слышала слова «операция на сердце», но пульс все равно учащается, дыхание становится более рваным, а кожа начинает чесаться. И сейчас, чем больше я об этом думаю, тем отчетливее кажется, будто на лице волос, который щекочет и раздражает. Ну хоть голову бы повернуть и плечом почесаться, но нет… Сдержаться помогает только понимание, что стоит дернуться, и процедура затянется навечно.

Когда механизм приходит в движение, вытаскивая меня из адовой машины, я наконец вдыхаю глубоко и свободно, и только после этого решаюсь взглянуть в глаза своему доктору — Дмитрию Дьяченко. Он улыбается, но складочку меж бровей разгладить не может. С возрастом беспокойство оставляет на наших лицах множество крошечных подсказок, которые, стоит чуть заволноваться, так и кричат: «все плохо». Я уже слышу их голос.

— Дай-ка я тебя еще раз послушаю, — говорит, заставляя снять рубашку.