Чтение онлайн

продать, а какой-то мужчина с меня глаз не сводит – мне же больше семидесяти не дают (ей в это время было 86). «Давай, говорит, вместе жить!» – а у самого ноги нет, а другой ещё есть – без руки, такие у меня теперь женихи… Недавно племяннице отдала 7000 тенге, ей нечем детей кормить. Ну а я, если умру, надеюсь больше на государство – похоронят! А то ещё поживу. Зиму-то почти пережили, ну а летом грех умирать!

Пожилая, но ещё красивая, крупная женщина перебирает снимки, на которых – вся жизнь её семьи, семьи, от которой никого не осталось. А я смотрю на неё и думаю: «Воистину, мудр не тот, кто много жил, а тот, кто много видел». На её глазах, с её участием родилось, сформировалось,

а потом разрушилось огромное государство, изменилась система человеческих ценностей, сформировалось поколение новых людей с другим мировоззрением. А, главное, свою большую и многотрудную жизнь прожила она достойно!

Воспоминания А. Н. Козловой, 1913 г.р.

Я была знакома и с сыном своей соседки Шуры, Борисом Харламовым. Знала от него, что женился он на детдомовской девушке – дочери репрессированных родителей-москвичей Людмиле Матюшенко. Видела много её детдомовских снимков: сначала подмосковных, потом петропавловских, видно, и детей целыми детдомами ссылали в пятидесятые годы – подальше от столицы с глаз долой.

Вместе они уехали в Магадан – тогда все по комсомольской путёвке

или по зову сердца ехали на большие стройки. У них родилось три девочки. Жена умерла рано, Борис дорастил дочерей, поставил на ноги, потом снова женился на женщине с тремя детьми, поставил и их на ноги. Всё это было уже

в Магадане – и тут стало подводить здоровье, за короткое время – три

инфаркта. Врачи сказали: срочно уезжайте, если хотите жить, желательно – на родину! Всё оставив второй жене с её детьми (как обычно поступают мужчины, и ничего – родным детям) – квартиру, машину, всё остальное – поехал к матери в Петропавловск. Она в это время жила со вторым мужем

в однокомнатной квартирке в нашем 20-м микрорайоне, тесно…

Он был полный, очень чистоплотный, высокограмотный, всегда от него пахло хорошим дезодорантом, приятный на вид. Надумали мы с его матерью женить Бориса – сколько одиноких женщин страдает! Я сама повела его к одной женщине, которая очень страдала от одиночества, познакомить. Оказалось, она уже приняла какого-то мужчину, но Борис ей понравился:

– Приходите через месяц, посмотрю, как с тем поживётся.

Я решила больше сватовством не заниматься, но Борис сам нашёл

другую женщину, стал жить с ней. И жили бы, но её сын был против. Разошлись. Дома у матери тесно… И её муж – не отец родной… Тут Борис встречает знакомого, который заведует Домом для престарелых. Пригласил Бориса жить туда, условия жизни хорошие – отдельная комната, вкусная еда.

Цветущая усадьба с огородом, чистые комнаты, достойное содержание. Только… вокруг умирающие старики и подванивает лежачими больными. Один телевизор на втором этаже, который включают в четыре часа, а в восемь выключают, и полное безделье, безнадёга… Только смерти ждать, а ему – только пятьдесят лет… И родные три дочери есть, и три приёмные где-то живут… Умер в пятьдесят три года от очередного инфаркта… Матери в это время, Александре Никофоровне Козловой, которая, по её словам, ЛЮБИЛА КОМАНДОВАТЬ, было под девяносто. Она прожила ещё несколько лет…

– Когда я родилась, детей рано работать заставляли, с семи лет. А мне как первой больше других досталось. Остальные дети, кто после меня был, хоть в школу ходили – тогда положено было четыре класса закончить, а я так и осталась неграмотной, – вспоминает Устинья Макаровна Широченко. Раньше мы с ней жили в Рабочем посёлке на одной улице Ново-Ленина, звали её тётя Гутя. Была она тогда, в нашем детстве, уже зрелая женщина. Дочь её Зоя воспитывала двух деток – Любу и Гену. Сейчас мы опять соседи, только уже в новом микрорайоне города, живём в соседних пятиэтажках. Микрорайон новый, а мы – нет. Мне под шестьдесят, ей – под девяносто. Я пришла по-соседски её проведать да расспросить о внуках, с которыми мы вместе росли. И подумала – вот знакомы всю жизнь, а как мало я о ней знаю, попросила рассказать.

– Жили мы в деревне Сливное Мамлютского района Северо-Казахстанской – теперь – области, – продолжила рассказ Устинья Макаровна. – Скота отец, Макар Елизарович, и мать, Агафья Петровна Сусловы, много держали – сколько-то коров, сколько-то быков, лошадей, овец… Не помню – много! Пахать детей не заставляли, а боронить приходилось. Посадят верхом – потом-то сама стала залазать – и вперёд! Три

огорода больших было. Снимем огурцы – целая куча, солили в кадках, хранили в погребах. Сажали всего помногу – картошку, свёклу, морковь, арбузы… Дыни сажали на назьме – сладкие-сладкие! Вот говорят – потепление климата, а сейчас они почему-то в нашей местности не растут.

Было нас у родителей четыре дочери и пять сыновей. Все много работали, но и отдохнуть умели – в божественные праздники ни за что не брались! Деревня была богатая, ни про какой голод слыхом не слыхали. Потом государство решило сделать и тех, кто работает, и тех, кто бездельничает, одинаково счастливыми. И пошло-поехало: скот, сохи, бороны, зерно – всё отобрали, кого-то сослали неведомо за какие грехи, самых работящих хозяев. Лучшие дома отобрали, контор наделали – всё на наших памятях! Начался голод, мякину толкли и ели! Прямо все, кто ни

есть, дрищут кровью – дизентерия!

В 1930 году я вышла замуж за односельчанина – Андрея Алексеевича Широченко, его сестра была замужем за моим сродным (двоюродным) братом. Помню, не стали нас венчать в нашей деревне – идите, расписывайтесь в конторе! Мы поехали в другую деревню, в Коваль. А вообще-то народ больше молиться в деревню Голодная (теперь Казанская)

ходил. Андрей мне нравился, был он очень хороший человек, царство ему небесное! Сколько прожили – а прожили мы десять лет, – я его даже чёртом не назвала. Нет, один раз, правда, всё же назвала, так он удивился, переспросил: «Как ты меня назвала?..» Хорошо жили, дружно.

Пошли дети, первая Зоя – в 1932 году, другая девочка один день прожила, даже имя не успели дать. Аркаша – такой ангельчик был – умер в два годика и восемь месяцев – от дизентерии, страшный голод! Гена умер в таком же возрасте – от воспаления лёгких. Мы слабые от голодухи были,

и дети слабые, лечить некому и нечем. Жалко ли было деток хоронить? – Устинья Макаровна смеётся тоненьким детским смехом. – Про то одна подуш-

ка знает. Долго, по году, бывало, плачу по ночам! А кому пожалуешься? Вокруг, с приходом новой власти, словно чёрный мор: и взрослых, а больше детей, не успевают закапывать… Всё на наших глазах, всё на наших памятях…