Чтение онлайн

27 июля: "В Слободе все здоровы и все тебе кланяются, часто о тебе вспоминают. В новом доме одна комната стоит пустая и ждет, чтобы ты в нее приехал".

Две темы всегда остаются главными в письмах: "приезжай ко мне" и "не женись". Вторая звучит постоянно, все настойчивее, как заклинание.

"…Будь осторожен в выборе невесты. Сам ты, наверное, будешь превосходным мужем; а какова-то будет жена? Да и уже воли тогда не будет. Одно только утвердительно тебе скажу: если худо будет жить дома или в Кяхте — приезжай ко мне, я очень рад буду".

"Будь здоров и не женись".

"…Главное — не женись. Тогда всему конец — путешествиям и пр.".

Многие годы спустя, в 1923 году, прославленный путешественник Петр Кузьмич Козлов, готовясь к новой экспедиции, встретит в Забайкалье старого казака Пантелея Прокопьевича Телешова: "Телешка, милый Телешка… растрогался и растрогал меня сильно…"

Оба уже далеко не молоды — по шесть десятков лет, но оба сохранили юношеский энтузиазм. Через два дня Петр Кузьмич запишет в дневнике:

"Сегодня один из лучших дней моей жизни: совершенно неожиданно согласился со мною отправиться в далекое путешествие милый Телешка. Главное — по его собственной инициативе… По этому поводу мы все ликуем: у нас есть учитель, у нас сохранятся традиции моего учителя и мои…"

В Слободе (ныне Пржевальском) в Доме-музее Пржевальского хранится фотография из альбома Николая Михайловича: молодая красивая женщина с цветами в пышных волосах. Под фотографией одно только слово: "Она". А на обороте — стихотворное посвящение:

Была ли это действительно "она"? Или портрет только шутка друзей, хорошо знавших отношение Пржевальского к женитьбе?

Сам Николай Михайлович в начале 1886 года писал в частном письме: "Речь о генеральше вероятно останется без исполнения, не те уже мои года, да и не такая моя профессия, чтобы жениться. В Центральной же Азии у меня много оставлено потомства — не в прямом, конечно, смысле, а в переносном: "Лоб-Нор, Куку-Нор, Тибет и проч. — вот мои детища".

Высочайшим указом ему присвоен чин генерал-майора. Генерал от географии… Ему уже под пятьдесят. Он не совсем здоров, но по-прежнему мечтает о новых путешествиях.

Перед отъездом из Слободы Пржевальский написал "Инструкцию" для управляющего имением:

"1. Заведывание домашним хозяйством и скотом поручаю Макарьевне, все остальное — Вам…

3. Охота и рыбная ловля в моих владениях безусловно запрещаются для кого бы то ни было, разрешается лишь ловля рыбы удочкою…

17. Дрова зимою рубить не где попало, а в одном месте — на болотах в Гостянине или за озером Сопша…"

Десятки пунктов в этой инструкции. Кажется, Николай Михайлович предусмотрел все, что должно и что может случиться в его отсутствие: "…два куста жасмина (взять из-под дома) высадить поодиночке в клумбы по углам балкона…

Если рижские сливы вымерзнут, то не заменять их ничем…

В проходе от ворот между амбарами посадить два куста сирени…

Ландрина, если издохнет, похоронить в саду возле больших берез за вторым прудком…"

Может быть, в этой педантичной предусмотрительности как раз и заключается секрет неизменного успеха экспедиций Пржевальского, секрет его гениальности как путешественника? Он умел предвидеть все, и за долгие годы путешествий в его экспедициях не погиб ни один человек, не было ни одного серьезного заболевания, травмы.

24 августа 1888 года, едва поезд отошел от московского перрона, Николай Михайлович записывает в дневнике: "Радость великая! Опять впереди свобода и дело по душе… Но для успеха его необходимо прежнее счастье, которое да не отвернется ныне от меня".

Все было как прежде. С ним ехали его верные помощники Всеволод Иванович Роборовский и Петр Кузьмич Козлов. Но прежнее счастье отвернулось от него. Не довелось ему увидеть ни кустов жасмина, ни сирени "в проходе от ворот". Кажется, и старый Ландрин пережил хозяина.

В районе Пишпека (ныне — Фрунзе) всю предшествующую зиму свирепствовал брюшной тиф. Видимо, Пржевальский заразился, напившись сырой воды во время охоты в плавнях.

Козлов писал: "Мы долгое время не хотели верить, чтобы Пржевальский мог позволить себе делать то, чего не позволял нам, в данном случае никогда не пить некипяченую воду, а сам… сам пил и сам признался в этом…"

Он лежал с высокой температурой, бредил, временами впадал в забытье. Но, оставаясь верным себе, успел отдать все необходимые распоряжения на случай… На случай смерти. Рассказывают — попросил поддержать его, встал во весь рост, огляделся кругом… "Ну, теперь я лягу", — были его последние слова…

И последнее распоряжение он отдал сам: "Похороните меня непременно на Иссык-Куле, на красивом берегу…"

В гроб его положили в экспедиционной одежде, с любимым скорострельным "ланкастером". Так он просил. Место для могилы выбрали в двенадцати верстах от Каракола — на высоком обрывистом берегу.

"Провожавших было много, и все, даже дамы, шли пешком… На перекрестках дорог встречалась масса всадников-киргизов, стоявших с обнаженными головами. Всю дорогу пели певчие, сменяемые оркестром. Стояла прекрасная погода, солнце пригревало по-летнему, верхи Тянь-Шаня искрились словно в серебре, в прозрачной синеве неба реяли грифы-монажи… Заветное желание покойного было исполнено: прах его остался навсегда в Азии, и могила его находится у подножия Небесного хребта".

Антон Павлович Чехов писал в некрологе: "Один Пржевальский… стоит десятка учебных заведений и сотни хороших книг". Экспедиции Пржевальского, изданные им труды, глубокие по содержанию и увлекательные по форме, воспитали целую плеяду выдающихся русских путешественников; не только Роборовский и Козлов были его учениками, но и многие другие, даже не знавшие его лично: Иван Васильевич Мушкетов, Григорий Ефимович Грумм-Гржимайло, Василий Васильевич Сапожников, Александр Ксаверьевич Булатович, Владимир Афанасьевич Обручев, Владимир Клавдиевич Арсеньев…