Чтение онлайн

21 февраля 1927 года Наркомат труда СССР своим постановлением лишил «бывших и настоящих служителей культов; членов [их] семей» права на пенсию и пособие по безработице. Это означало «официальное» признание духовенства нетрудовым элементом со всеми вытекающими отсюда последствиями

Следующим шагом стал циркуляр Наркомзема РСФСР от 13 марта 1928 года о правах на землепользование служителей культов. Теперь для того, чтобы получить для ведения хозяйства участок земли, священнослужителю приходилось обращаться в уездные земельные управления, которые могли отказать им, если сочтут необходимым. Теоретически наделение землей служителя церкви должно было проводиться в самую последнюю очередь. Однако на практике наделение священника землей было абсолютно нереальным делом.

В 1928 году на собрании московского партактива Сталин указал на необходимость «связать широкую массовую антирелигиозную кампанию с борьбой за кровные интересы народных масс». Коллективизация означала для большевиков антиклерикализацию деревни и в целом усиление антирелигиозной борьбы.

5 июня 1928 года Наркомпрос постановил «приравнять служителей религиозных культов и их детей в отношении взимания с них платы за обучение к лицам, живущим на нетрудовые доходы». Это означало, что дети священнослужителей не могли получить образование, так как большинство приходских священников имело очень низкие доходы и оплатить учебу своих детей для них было сложно.

Параллельно с принятием вышеперечисленного законодательства в аппарате ВЦИК был подготовлен проект инструкции «О порядке проведения в жизнь декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви.

В начале 1929 года был разослан совершенно секретный циркуляр «О мерах по усилению антирелигиозной работы». Борьба с религией приравнивалась к классово-политической. Собственно говоря, это и был новый этап наступления на религию.

8 апреля 1929 принят Закон о религиозных объединениях, который вместо традиционного прихода вводил пресловутую «двадцатку» – религиозное общество: «Религиозное общество есть местное объединение верующих, достигших 18-летнего возраста, одного и того же культа, вероисповедания, направления или толка, в количестве не менее двадцати лиц, объединившихся для совместного удовлетворения своих религиозных потребностей».

Церкви и церковное имущество рассматривались как государственная собственность, которую власти, как бы делая одолжение верующим, передавали для использования бесплатно. Собрания и различные обряды могли проходить только с разрешения местных исполкомов; они же могли удалять из общества отдельных его членов.

Религиозным обществам запрещалось «создавать кассы взаимопомощи кооперативы, производственные объединения; оказывать материальную поддержку своим членам; организовывать специальные детские, юношеские, молитвенные и другие собрания, как и общие библейские, литературные рукодельческие, трудовые, по обучению религии и т.п. собрания, группы, кружки, отделы, а также устраивать экскурсии и детские площадки, открывать библиотеки и читальни, организовывать санатории и лечебную помощь»...

Репрессии 1930-х затронули лояльных и нелояльных, православных и иноверных. По мере строительства социалистического общества борьба с религией и Церковью лишь усиливалась, а официальная пресса позволяла себе все более оскорбительные характеристики «религиозных мракобесов». Сталин определил догмой высказывание: «поп – сообщник кулака, которому нет места в колхозе».

Борьба шла и по идеологической линии. Религия – это сильный объединяющий фактор. Вспомним татаро-монгольское иго, Золотую орду, когда именно православная церковь объединила русских людей, сплотила их в борьбе с врагом, помогла выстоять в лихое время.

Православие издавна сплотило крестьянство и стало одним из условий его самоосознания себя, как единого социального слоя. Без разрушения православия невозможно было уничтожить крестьянство как самостоятельную часть общества. Именно по РПЦ пришелся основной удар безбожной власти. И не случайно Емельян Ярославский относил победоносное завершение наступления на церковь к тому же времени, когда планировалась окончательная коллективизация всех оставшихся единоличных хозяйств – к концу тридцатых годов.

Отечественная война стала недолгой оттепелью для русской православной церкви. Стали открываться церкви и монастыри, в семинарию пошли учиться молодые люди. А сейчас, в пятидесятые, в правление Хрущёва, снова началось наступление на «дурман сознания».

Рэм Кузьмич Хотяшев внимательно прищурился на высокую икону Господа Вседержителя.

– Ну, посмотрим… – неопределённо проговорил он, изучая лицо Иисуса Христа.

– Что, Рэм Кузьмич? – не расслышал священник.

Уполномоченный по делам религии повернулся к нему, улыбаясь кончиками губ.

– У меня к вам имеется официальное предписание, уважаемый Илиодор Карпович.

– Слушаю, Рэм Кузьмич, – без намёка на страх ответствовал отец Иона.

– Вы завтра утром проповедь опять говорить будете, не так ли?

– Абсолютно верно, – согласился отец Иона. – Без проповеди никак.

– Что так?

– Проповедь в канву Божественной Литургии вплетена, – объяснил с охотою отец Иона. – Да и как людям без проповеди, без ведомого нас Божественного Слова спасаться?

– И о чудачке этой станете говорить, с Волобуевской?

Отец Иона помолчал, уставясь в пол. Потом глянул на уполномоченного ясно и открыто.

– Про какую чудачку? – переспросил он.

Хотяшев шумно выдохнул сквозь зубы.

– Не заливай, поп, будто не знаешь, про какую чудачку я тебе тут толкую. Та, что в столбняке три недели стоит!

– Ах, про эту…

– Про эту, про эту, – раздражённо бросил Хотяшев.

Отец Иона снова не торопился с ответом. Подумал.

– Просят люди отклика от Церкви, – осторожно ответил.

– А ты её видел? Они её видели? – озлился Хотяшев.

– Кто видел, рассказал тем, кто не видел.

– Фамилии скажи! – потребовал уполномоченный.

– Чьи фамилии? – сделал вид, что не понял, отец Иона.

– Кто видел дуру эту стоящую?

Отец Иона спокойно смотрел на еле сдерживающего ярость Хотяшева.

– Не знаю, Рэм Кузьмич, – тихо молвил. – Никакие фамилии мне не известны.

– Да всё вам известно! – взорвался Хотяшев. – Нечего мне тут навешивать!

– «Навешивать», Рэм Кузьмич, не имею права совести, веры и должности.