Илион
Шрифт:
В Зале повисает гробовая тишина, нарушаемая лишь сдавленным воем и стенаниями, доносящимися из бездны Тартара. Я ни на миг не сомневаюсь: это не голограмма, а истинный адский прогал чернеет и плюется серой в тридцати футах от моего укрытия.
– ЧТО Ж, ЕСЛИ Я РОДИТЕЛЕЙ – И ТЕХ БЕЗ ЖАЛОСТИ ПОВЕРГ ТУДА НАВЕКИ, – громыхает Зевс, – ДУМАЕТЕ, ХОТЬ НА МИГ ПОЩАЖУ ВАШИ ВОПЯЩИЕ ДУШОНКИ?!
Боги и богини не отвечают, лишь пятятся еще на пару шагов.
Губы Тучегонителя кривит опасная улыбка.
– Давайте, бессмертные, испытайте меня, авось хоть чему-нибудь научитесь!
С крыши в тот же миг падает исполинская веревка, растянутая прямо над зловонными глубинами. Олимпийцы кидаются врассыпную, уворачиваясь от увесистого конца, и тот ударяется о мрамор с оглушительным громом. Трос, который должен, судя по виду, весить многие и многие тонны, скручен из дюймовых канатов из чистого золота.
Сойдя по сияющим ступеням, Зевс без усилия поднимает веревку со своей стороны.
– Хватайтесь за конец, – говорит он почти дружелюбно.
Боги и богини переглядываются; никто не двигается с места.
– ХВАТАЙТЕСЬ ЗА КОНЕЦ!
Сотни бессмертных и их бессмертных слуг бросаются выполнять приказ, цепляясь за канат, словно малыши на «Веселых стартах». С минуту Громовержец поигрывает золотой веревкой, преспокойно посматривая на бесчисленную ораву, столпившуюся на другом краю пропасти.
– Стащите меня вниз, – ровно произносит Кронид. – С небес на землю, в Аид, и даже глубже, в вонючий Тартар. Я сказал, тащите.
Ни единое божество не шевелит бронзовым мускулом.
– ТАЩИТЕ, Я ПРИКАЗАЛ!
Владыка принимается тянуть за блестящий конец. Сандалии Олимпийцев с визгом скользят, упираясь в гладкий пол. Противники друг за другом сползают к роковому обрыву; кто-то спотыкается, кто-то валится на колени.
– ТАЩИТЕ, СУКИНЫ ДЕТИ! – орет Зевс. – ИЛИ САМИ ПОЛЕТИТЕ В СМРАДНУЮ ЯМУ ДО СКОНЧАНИЯ ДНЕЙ, ПОКУДА ВРЕМЯ НЕ СГНИЕТ НА КОСТЯХ ВСЕЛЕННОЙ!
Зевс дергает сияющий трос, и двадцатифутовый конец извивается в его кулаке коварной змеей. Очередь из богов, богинь, харит, фурий, нереид, нимф и как-их-там-еще (не держит веревку одна лишь иссиня-черная Ночь), громко скрипя подошвами, неудержимо влечется к Тартару. Афина должна пасть первой; когда до пугающей пучины остается каких-то три десятка футов, дочь Громовержца возвышает голос:
– Ну что же вы, бессмертные? Завалим старого козла!
Арес, Аполлон и Гермес с Посейдоном напрягают дюжие спины, еще некоторые следуют их примеру, и скольжение прекращается. Натянутый трос скрипит от напряжения. Богини громко считают до трех и тянут в унисон, причем Гера – жена Зевса – старается больше всех. Золотая веревка даже стонет от натуги.
Кронид хохочет. До сих пор он ловко удерживал канат в одной руке; теперь же кладет на него другую и дергает снова.
Олимпийцы поднимают громкий визг, точно детишки на американских горках. Афина и те, кто рядом с ней, съезжают по мрамору, как по гладкому льду, все ближе и ближе к жуткой бездне. Дюжины бессмертных попроще не выдерживают и бросают веревку, но Афина и не думает разжимать хватку. Светлоокую немилосердно несет к дымящейся западне вечных страданий. Божества тужатся, истекая потом и громогласно извергая проклятия, однако страшного движения не остановить.
Владыка вновь усмехается – и выпускает сверкающий трос. Олимпийцы пачками отлетают назад и беспорядочно валятся на свои сверхчеловеческие зады.
– О вы, боги и богини, братья, сестры, сыновья, дочери, кузены и слуги, все до единого; вам не стащить меня вниз, – вещает Молниевержец. Он ступает обратно к золотому трону и удобно усаживается. – Хоть руки себе поотрывайте. Надрывайтесь хоть до скончания века, а я не сдвинусь с места, если сам того не пожелаю. Потому что я – Зевс и стою выше всех бессмертных.
Тут он грозно поднимает огромный палец.
– Но если бы я … всерьез пожелал совлечь вашу шайку с Олимпа, качаться бы вам над непроглядной хлябью Аида вместе с морем, небесами и самою землей и стенать во мраке, пока Солнце не остынет, покрывшись коркой льда!
Еще полчаса назад я заподозрил бы, что Кронид малость блефует. Теперь блаженное время неведения ушло безвозвратно.
Афина встает на ноги в каком-то ярде от бурлящего Тартара.
– Отец наш, верховный сын Крона, чей царственный трон выше любого во Вселенной, – начинает она. – Всем доподлинно известно, как необорна твоя сила. И кто же может ей противиться? Только не мы…
Боги в ужасе; они почти не дышат. О бесцеремонном норове этой девицы и так уже ходят легенды. Если и сейчас она брякнет что-нибудь не то…
– Но нам по-прежнему жаль этих смертных – мне, например, несчастных аргивских бойцов, тех, что исправно играют свои маленькие роли на крохотной сцене судьбы и в конце своих коротеньких жизней встречают мучительную гибель, захлебываясь собственной кровью.
Светлоокая делает два шага вперед. Кончики ее сандалий повисают над черными глубинами; в тысячах футов под ногами гордячки яростные молнии прорезают кромешную тьму, и нечто невообразимо громадное кричит от боли и страха.
– О да, Зевс, – возглашает она, – мы воздержимся от брани, как ты велишь. Позволь хотя бы одно: не запрещай внушать любимцам добрые советы, чтобы не все они пали под твоим сокрушительным гневом.
Громовержец долго и пристально смотрит на богиню. Трудно понять, чем полны его глаза: злостью? насмешкой? нетерпением?
– Афина Тритогенея, третье дитя, дражайшая дочь, – улыбается он. – Вечно моя голова трещит из-за твоей неустрашимости. Что же, дерзай, ибо урок, преподанный мною сегодня, вызван вовсе не гневом. Он должен был лишь показать цену непокорности.
Окончив речь, Кронид сходит с ослепительного престола, и в тот же миг в Зал Собраний влетает его личная колесница. Пара абсолютно реальных коней с волнующимися золотыми гривами, промелькнув между огромных колонн, плавно приземляется у подножия трона и бьет белоснежный пол бронзовыми копытами. Облекшись в доспехи из злата, Громовержец забирается в боевую машину. Звонко щелкает блистающий бич. Колесница катится по мрамору, взмывает в воздух и описывает круг в доброй сотне футов над головами бессмертных, прежде чем пролететь между теми же колоннами и эффектно исчезнуть из виду в квантовой вспышке, сопровождаемой раскатистым громом.