Чтение онлайн

ОХАПКА

Начали морщиться сугробы на газонах. Что ли скоро весна? Да, возможно. Седьмое марта... Раньше в это время на прогалинах крепенько пыжились жёлтые коротышки мать-и-мачехи. Но это - на свободе, там, где земля не похоронена под асфальтом. А в городе, где чёрная рассыпчатость прорывается лишь там, где ей позволили, мохнатых коротышек нет.

Зато за дымчатыми стёклами цветочных киосков – белые хризантемы, розовые пионы, балетные пачки гвоздик и пышные юбки длинноногих роз. Подойти, пробуравить носом стекло и засопеть, осматривая глазами роскошное убранство.

Тенгиз как раз считал выручку, когда заметил за стеклом своего цветочного киоска грустное смуглое лицо женщины, одетой неказисто, но аккуратно. Она стояла неподвижно. Если бы не потеющее от её дыхания стекло, Тенгизу показалось бы, что под мелким весенним дождём застыла восковая фигура из музея мадам Тюссо. Весьма неприглядная фигурка. А с другой стороны, с какой жадностью смотрит она на цветы! И глаза у неё такие... самозабвенные. Синие-синие. Такие синие глаза у такой грустной женщины! Плохо. Очень плохо. Весна должна начинаться с женской улыбки... ведь в женщине весны так много, так навечно, что кажется, весна летает по земле всё время, бесконечно. Какой-то поэт сказал из соседнего цветочного киоска, вот молодец, а? Талант.

Тенгиз нагнулся к окошечку.

– Девушка, ты что грустная такая? Весна на улице. Нечего грустить. Скоро солнышко снег растопит, и будет совсем хорошо.

Женщина улыбнулась губами.

– Ничего, всё нормально, – сообщила она ему, – я весёлая, я просто налюбоваться не могу вашими цветами.

Он покачал головой.

– Что, хорошие цветы, да?

– Да. Просто удивительные, – согласилась она нежно. – Такие необыкновенные.

Тенгиз засунул деньги в кассу. Она глубоко вздохнула.

– Замёрзла? – спросил он.

– Нет, не очень, – сказала она. – Просто жалко, что аромат через стекло не чувствуется.

Ах, вон оно что, ей охота понюхать его цветы! А что такого? Весна; нюхать цветы – это женская привилегия. Разве настоящий мужчина опустит свой великолепный нос в какие-то тонкие лепестки и острые тычинки? На что ему глупостями заниматься? Не-ет, только женщина на такое способна, и это хорошо, пусть нюхает, потому что кому ещё это надо?

– Слушай, дорогая, иди-ка сюда, я тебе дам понюхать всё, что увидишь в моих вазах, – сказал Тенгиз, повернулся к двери и распахнул её.

– Можно? – удивилась она.

– Ну конечно, я же приглашаю тебя!

Она зашла в стекляно-металлическую коробку, полную цветов и тепла. Тенгиз указал ей на маленькую узенькую скамеечку рядом с печкой, и она села рядом с вазой, полной белых пушистых хризантем.

– Спасибо, – услышал он её шёпот и увидел, как она вдыхает аромат и прячет лицо в ладонях.

О, этого не доставало, она что, плачет?

– Эй, девушка, – мягко окликнул он неподвижную женщину. – Сейчас же перестань плакать и грустить, от твоих слёз завянут все мои цветы! Слушай, если ты улыбнёшься, я дам тебе пион, а если рассмеёшься – дам тебе хризантему.

Женщина подняла голову, посмотрела на него и недоверчиво рассмеялась. Сказал – выполняй, это свято для грузина. Тенгиз выбрал из фиолетовых пионов самый яркий, с едва раскрывшимся бутоном и протянул ей. Бутон коснулся её покрасневшего носика. Она вдохнула и улыбнулась. Тенгиз молча вытянул из снопа хризантем одну белую с роскошной бахромой.

– На, дорогая, возьми, ты заслужила награду, понимаешь?

– Я только понюхаю, – сказала она тихо, приняв прохладный стебель.

– Нюхай, сколько захочешь, они теперь твои, – сообщил Тенгиз и кинул быстрый взгляд на соседей.

Зураб смотрел на него через стекло и делал какие-то знаки.

– Слушай, дорогая, мне надо отлучиться, ты посидишь тут? Я скоро приду.

Жест Зураба предупреждал: а вдруг это воровка, кого ты к себе в ларёк пустил?! Тенгиз снова внимательно посмотрел на гостью. Она прижимала к себе пион и хризантему и не отводила от них глаз. Ну, какая из неё воровка? Хотя народ разный ходит, можно и проверить.

– Конечно, я посторожу, – кивнула она

– А если клиент постучит – скажи, мол, сейчас хозяин прибежит, а сама не продавай, ты же цен не знаешь, – наставлял Тенгиз.

– Да, хорошо.

– Ну, Бог с тобою, – сказал Тенгиз, перекрестил её и вышел.

Брр, как холодно в проклятых северных странах! Когда, наконец, придёт то благословенное время, когда самолёт увезёт его в родной Сухуми? Зря он послушался брата и сбежал от войны, от голода, от опасности... и от солнца, моря, родины. И от друзей, конечно, и вообще, разве настоящий грузин оставил бы свой город в беде? А он оставил. Надо было больше верить в Господа, молить Пресвятую Богородицу и святую царицу Тамару о помощи. А он кому поверил? Соседу? Вот теперь и сидит тут в киоске, мёрзнет и тоскует по родным местам, родному языку, родным людям. Да там даже дышится по-другому!

Тенгиз заговорился с Зурабом, и поэтому не сразу заметил, как женщина вышла из его киоска, держа в руке пион и хризантему, и пошла по улице медленным задумчивым шагом. Тенгиз видел, как она остановилась возле лотка с пирожками, достала какую-то мелочь, посчитала и, вздохнув, положила деньги обратно. Оглянулась. Спохватившись, поспешила обратно, забежала в цветочный киоск.

Так, странно. Ни воровка, ни наводчица так поступать не будет. Выкрала ли она его вчерашнюю выручку? Тенгиз махнул Зурабу и вернулся к своим цветам.

– Всё нормально, дорогая? – спросил он.

– Да, – ответила она. – Правда, никто ничего не захотел купить. Такие смешные – не хотеть купить такое чудо! Я бы всю комнату цветами заставила, пусть живут. И я с ними живу. Прямо здорово у вас!

– Тесно, не привык я к такой тесноте, – рассмеялся Тенгиз. – У нас дома такие хоромы, два этажа, веранда, подвальчик, а какой сад, какой сад, ах, что за сад у меня дома, красавица!

Он запнулся. Да, что за сад – если только его не разбомбили и не разграбили азербайджанцы или свои, грузины-мародёры; и таких было полно...