Имаго
Шрифт:
– Но роды-то прошли?
– Да-да, – сказал Майданов еще торопливее, – да-да, спасибо…
– А ребенык?.. – каркнул Бабурин. – Как там ребенук?..
Майданов вздрогнул, задвигался, будто оказался на горячей сковороде, на лбу мгновенно заблестели мельчайшие капельки.
– Да что ребенак? – спросил он в ответ. – Здоровенький… здоровенький ребенок!
Бабурин поинтересовался:
– А какой он?
– Я ж говорю – здоровенький, – ответил Майданов совсем нервно. – Ах да, я не сказал – мальчик!.. Крупненький такой, пять двести!.. Просто великан!.. Няню так ухватил за палец, что едва оторвали…
Бабурин хохотнул:
– Палец?.. Не, я ж не то спрашиваю!.. Какой он – черный? Как жук черный, или же коричневый… как другой жук? Знаешь, бывают и коричневые жуки, хотя тоже еще те жуки!
Мы с Лютовым заговорили еще громче, хотя что за дурь, все равно шила в мешке не утаишь, скоро с ним начнут выходить на прогулку, весь дом увидит, что уж тут скрывать, но Майданов все оттягивает неприятный момент, хотя Бабурин, сам того не понимая, делает доброе дело, ибо чем дальше затягивать – тем хуже…
Майданов запнулся, на висках вздулись и запульсировали синие вены. У него был вид человека, горло которого сжали невидимые пальцы. Он с великим усилием вздохнул, сказал хриплым измученным голосом:
– Мальчик… Здоровенький, крепенький… Это ребенок… Просто ребенок… Если хочешь знать такие мелочи, то да, он… с черной кожей…
Бабурин ответил, не задумываясь:
– Ну вот и сказал! А то телился. Нам же интересно, чудило!
Майданов перевел дыхание, глаза все еще трусливо бегали по сторонам. Лютовой заботливо подвинул в его сторону вазу с сухариками.
– А варенье в самом деле великолепное, – сказал я. – Просто чудо, как вы его умеете… ну, чтоб и запах, как будто только что ягоды с куста!
Анна Павловна вынырнула из проема, перевела дыхание так, что могла бы выдуть всех через перила. Майданов трясущимися руками взял сухарик, тут же уронил в чашку с чаем.
Бабурин сказал поучающе:
– Для нас, интер… интернецу… наци… О, черт, интер-наци… в общем, для нас, общечеловеков, по фигу, черный или белый ребенок! Главное – чтобы болел за «Спартак». Кто болеет за «Спартак» – высшая раса, кто за другие команды – унтерменши, ни хрена не понимают, рылы поганые.
Лютовой хмыкнул, сказал громко:
– Думаю, что «Спартак» пролетает. Болеть он будет за бейсбол.
– Или за американский футбол, – вставил Шершень.
Бабурин подумал, рассудил:
– Главное, чтоб не против «Спартака»! А там пусть хоть за пинг-понг. Или макромой бонсаи тэквондирует.
Майданов перевел дыхание. Пальцы все еще тряслись, но он заставил себя отпить чаю. Лохмотья расплывшегося сухарика суетливо и беспомощно вылавливал ложечкой. Шершень придвинул чистое блюдечко, но Майданов сделал вид, что это очень вкусно, все так и задумано, отправлял все пойманное в рот, только что не причмокивал, интеллигент должен не замечать промахи соседей, а уж свои – тем более.
Разговор покатился легкий, без политики. С удовольствием поговорили о последнем решении московских властей о расширении дорог, это и юсовцы желают, обсудили перемены в общежитиях московских студентов. Отныне, по решению мэра, ликвидируются раздельные общаги, теперь будут только совместные. Даже в комнатах, где четыре кровати, две должны занимать обязательно мужчины, а две – женщины. Если же в каком институте, к примеру – педагогическом, женщин намного больше, то мужские места распределять пропорционально: хотя бы по одному среди трех женских.
– Тогда уж и принимать в пропорции один к трем, – заметил Майданов, – а то в педагогическом пока что один юноша на двадцать три девушки!
Бабурин восхитился:
– Я вообще-то больше всего в женщине люблю три достоинства: лицо и грудь… Но в такой вот комнатке, в падагогическом, гм… это же сколько у меня перед мордой будет голых сисек?.. И жоп?
Шершень сказал ядовито:
– В жизни каждого мужчины бывают периоды, когда он абсолютно равнодушен к женщинам. Это первый, второй и третий периоды в хоккее. Но у тебя еще и футбол! Так что ты от них защищен.
– Ничего, – возразил Бабурин бодро, – то, что все мы постоянно тянемся к светлому и возвышенному, не мешает время от времени оттягиваться грубо и примитивно. А дружбу сексом не испортишь. Я вот скажу, это наш мэр хорошо придумал! И вовсе не из-за торжества общечеловеческих ценностей…
– А почему же? – поинтересовался Шершень.
– А пусть лучше две девки в общаге на одинокого парня лезут обеими ногами, чем одна с другой забавляются. А в комнатах, где одни парни, – самец с самцом.
Мы переглянулись. Бабурин Бабуриным, но исхитрился нечаянно выдать здравую мысль. При нынешнем разгуле гомосексуализма и прочих перверсий, достижений демократии, это мог быть отчаянный жест как раз блюстителей нравственности…
– Мэр у нас в порядке, – сказал Лютовой. – Крепкий орешек. Такого бы в президенты…
– Сожрут, – возразил Шершень. – В президентах марионеточных стран могут быть только полнейшие ничтожества.
Майданов ощутил момент, когда может вставить и свою копеечку:
– Почему именно в марионеточных? Почему?.. Это говорит лишь о развитости демократии, если президент – дурак. И ничего в этом нет обидного. Вон в США, цитадели демократии, не случайно самый тупой из всех когда-либо существовавших президентов. И предыдущий был полным ничтожеством. Помните того вечно улыбающегося красавца-идиота? А этот даже не красавец. Зато всяк видит, президент – такой же парень, как и он. Сейчас в США демократия достигла своего наивысшего развития: президент ей не нужен вовсе. Он не управляет…