Чтение онлайн

— Кто тебя убил? — Я заставил это звучать как приказ.

— Кто? — Те глаза снова нашли меня. Я когда-то думал, что они холодные — не то слово.

Воды поднимались вокруг нас, кружась, огибая деревья. По колено, до бедер.

Силы покидали меня с каждым ударом сердца, конечности заледенели, теплой была лишь кровь из старой раны, нанесенной отцом, той, что никогда не заживет.

— Ты скоро станешь отцом, Йорг. Эта твоя малютка-жена с юга вытолкнет из себя сына. В слизи и крови, кричащего. Прямо как моя. Человек папессы не добился успеха. Я сказал ей, что надо послать троих, минимум двоих, но глупая сука послала лишь одного. Сказала, что это лучший. Я надеялся на многое, но напрасно.

— Ты знал?

Вода была мне уже по грудь. Без ее поддержки я, наверное, не устоял бы. Когда она коснулась раны, холод заструился внутри, словно черная жидкость заполнила меня, как пустой бурдюк.

— Хорошо, что ты не увидишь своего мальчишку, — сказал мой отец. — Ты слишком слаб, чтобы вырастить сына.

Вода уже подняла его плащ, но он не обращал внимания. Он смотрел на меня с тенью улыбки на лице, такой же холодной, как его взгляд.

Вода плескалась у моей шеи, зубы стучали, волосы плавали вокруг, влекомые течением. Тяжесть доспехов, меча в онемевшей руке, жидкая грязь — все тянуло меня вниз.

Я подумал о своем ребенке, о Миане, у которой на животе выжжена белая ладонь, и во мне загорелась, несмотря на холод, искра гнева.

— Это я должен был убить тебя, — проворчал я, прежде чем вода сомкнула уста и поглотила меня.

Я смотрел на далекую поверхность сквозь темные водоросли из собственных спутанных волос. Высоко надо мной, невозможно высоко рябь шла по поверхности, преломляющей солнечный свет и посылающей слабые отблески в ледяные глубины. Надо мной повисла рука, вялая, тянущаяся к небу. Моя рука. Тусклый зеленоватый свет рябью проходил по моим пальцам.

Я смотрел. Смотрел на далекое солнце. До него вполне мог быть миллион миль. Лундист сказал, что миллион. Больше миллиона. Воды держали меня. Я обмяк и смотрел, пока не оказалось, что я могу видеть лишь этот мерцающий островок зеленоватого света, он стал моим миром.

Тени расползались. Зеленые. Хоть вода и держала меня, грудь болела от нехватки воздуха, а сердце бешено колотилось, казалось, что я смотрю сквозь воду не на небо, а на комнату в гостинице сквозь бледно-зеленое аттарское стекло. На комнату, где в очаге горел огонь, где лежала Миана, а рядом с ней присела на корточки Катрин.

Я видел, как за ними пришла нежить, как дверь рассыпалась в щепки. Оно вошло, медленно, размеренно, все — сплошные кости, окруженные мертвым невидимым пространством. Существо оставило нам ловушку в Пустом Лесу и ждало, когда мы уйдем. Пока мы тут тонули, нежить проникла в Готтеринг.

Гвардейцы тут же примчались — по ее следам. Каким-то образом я понял, что нежить — женского пола. Они задыхались, возможно, тонули вместе с собственными призраками, удушаемые потерянными возлюбленными, суровыми родителями — пестрыми обрывками своего прошлого, преследующего их. Мы все несем в себе семена саморазрушения, все тащим за собой свою историю, точно ржавые цепи.

Катрин встала, чтобы встретить нежить.

— Тебе нельзя было приходить.

Каким-то образом ее голос донесся до меня, проник в мой умирающий мозг, сквозь биение сердца.

Нежить наступала, я видел лишь ее руки, белые, как кость, похожие на корни. Перед глазами все запульсировало. Я сделал вдох, которого отчаянно требовало мое тело.

— Ты многого не знаешь, мертвая.

Катрин встала перед ней, ее приглушенно-красное дорожное платье развевалось. Даже умирая, я видел ее красоту. Без вожделения — просто как великолепие витража или игру света и тени в горах. Видел я и ее страх, и силу, которая его сдерживала.

Эти руки тянулись к ней, быстро, но постепенно начали замедляться, словно встретив невидимое сопротивление.

— Ты не можешь быть уж очень старой, мертвая, — сказала она. — Это написано в древнейших книгах. Сон и смерть — брат и сестра. Бард знал это. Какие сновидения приходят в смертном сне? И, поверь мне, мертвая, я разбираюсь в снах.

Нежить взвыла и подняла вокруг Катрин серый вихрь. Юбки взвились. У ног Катрин Миана корчилась и стонала. В вихре двигались тени.

— Довольно, — резко сказала Катрин. — Это же призраки? Так вот, сновидения населены призраками — практически только ими. Призраки созданы из снов, мертвых, утраченных, дурных, снов, что ходят кругами и вырезают свои следы на поверхности мира и не уходят просто так.

Рука Катрин, дрожа, протянулась и поймала что-то в вихре, ухватила за горло. Для меня это был Орскар из монастыря, Солнышко у столба Плохих Псов, Лейша, ждущая, что я ее спасу, побитый кузнецом мальчик из Альбасита. Нельзя спасти их всех, так зачем спасать кого-то? Она душила это нечто, пальцы побелели от напряжения. Наконец показалось лицо отца, черное от крови. А потом раз — и исчезло, дым — и больше ничего.

Катрин сделала один быстрый шаг вперед, и нежить дрогнула. Она обратилась в бегство. Но Катрин поймала ее. Поймала ее белую костяную руку. Она держала нежить, напрягаясь от усилия, вены становились все темнее, но отпускать ее она не собиралась.

— Не надо было тебе приходить.

И я прорвал поверхность. Блюя и задыхаясь, я сел, воды вокруг меня было примерно полметра. Не больше. Я с наслаждением втянул воздух и раздвинул темную завесу волос. Вокруг меня на опушке Пустого Леса сидели братья, отплевываясь и отдуваясь, все багровые.

Повозка подскочила на замерзшей грязи, и Челла снова выругалась. На сиденье напротив Кай устроился куда удобнее, он уже почти заснул, словно на руках няньки. Она ухватилась за обтянутую кожей ручку сиденья так, что пальцы побелели. Пять лет голода по некромантии, пять лет прошло с тех пор, как этот мальчишка из Анкрата истощил ее, выжег ее силу огненным вихрем своих призраков. Она думала, что Мертвый Король был всего лишь жесток, когда покарал ее, выбросив снова на берег жизни, заставив страдать от телесных болей и издевательски банальных вещей вроде температуры. Теперь же она оценила и его хитроумие.

— Проклятье. — Челла плотнее закуталась в меха. — Чего это осень такая холодная?

— Лучше бы спросила, кому пришло в голову устроить Конфессию накануне зимы, — сказал Кай. — Это куда более осмысленный вопрос.

Челла замерзла — не то чтобы очень осмысленно. Непринужденные манеры Кая раздражали ее. Теперь она часто возвращалась к тому дню, когда болотные гули вытащили его и девушку из тростников. Волосы в фязи, на свежих молодых лицах застыл ужас. Любая демонстрация возвращающейся к нему уверенности, любой признак легкого презрения, которое он прикрывал улыбкой, заставляли ее сильнее жалеть о том, что она его использовала. Лучше бы он умер со своей дерзкой девчонкой.