Чтение онлайн

Я быстро бросаю его в ящик и встаю, выпрямив позвоночник.

— Что ты здесь делаешь? То есть, нет, не то, чтобы я не хотела, чтобы ты была здесь, но тот факт, что ты пришла в мою квартиру, вызывает вопросы. Конечно, я не хочу тебя расспрашивать, но…

Господи. Я прерываюсь, когда ее подбородок дрожит. Черт возьми, я. Наконец-то ко мне приехала моя дочь, а я разболталась, как взволнованный пятилетний ребенок.

Гвен сжимает пальцами свитер и смотрит на меня из-под ресниц.

— Ты сильно пострадала?

Ох, вот почему она пришла. Должно быть, узнала от Кингсли. И тут я понимаю, что она, должно быть, тоже заметила мои синяки, а это не то состояние, в котором я хочу, чтобы она меня видела.

— Нет, я в порядке.

— Ты не выглядишь в порядке.

— Это просто синяки. Они заживут.

Ее подбородок снова дрожит, и она опускает голову.

— Мне так жаль.

Я медленно подхожу к ней, мое сердце бьется громче с каждым шагом. Я говорю негромко, боясь, что от более громких слов она бросится наутек.

— За что?

— За то, что сделал папа. Мне не нравится эта его сторона.

— Подожди… что?

Она поднимает голову, на ресницах застыла слеза.

— Папа сделал тебе больно, потому что ты не ушла, как он тебе сказал. Он также поступил с Нейтом, когда тот отказался отпустить меня.

— Гвен, нет. Кингсли так со мной не поступал. На самом деле, это он помог мне и помог мне восстановиться. Если бы он этого не сделал, Бог знает, в какой дыре я бы сейчас была.

Я гордая, но это не значит, что я буду отрицать то, что он сделал для меня. Какая-то часть меня хранит столько благодарности к нему, что я не знаю, как ее выразить.

Лицо моей дочери застывает в странной смеси облегчения и ужаса, затем она задыхается.

— Он действительно ничего не делал?

Я качаю головой, сама в это веря. Кингсли много кто, но недочеловек не один из них.

— О Боже. — она начинает дрожать как лист, слеза наконец-то скатывается по ее щеке. — Я назвала его монстром и другими словами и набросилась на него за то, что он обидел мою мать, когда я наконец-то нашла ее.

Мое сердце буквально замирает. Неважно, что она говорит обо мне в третьем лице, но она косвенно признала, что я ее мать.

Ее. Мать.

— Он был так зол, хуже, чем когда он злится на Сьюзен, — шепчет она скорее себе, чем мне. — Что, если он никогда не простит меня?

Очевидное страдание стучит по ее зубам и прерывает мой праздничный танец.

Ей больно, и хотя я невосприимчива к собственной боли, ее боль бьет по-другому.

Она проникает сквозь мои кости и почти разрывает сердце. Так было с тех пор, как тетя Шэрон ударила меня в живот. Но важна была не моя боль, а страх, что Гвен будет больно.

В слабой попытке смягчить свой голос я произношу:

— Уверена, что, если ты извинишься, он простит тебя.

Она смотрит на меня разноцветными, полными надежды глазами.

— А если нет?

— Он заботится о тебе больше всего на свете, Гвен. Он обязательно простит тебя.

Она испускает дрожащий вздох, затем шепчет:

— Спасибо за эти слова и… и я все еще сожалею о том, что с тобой произошло. Ты знаешь, кто это сделал?

Твой дедушка, который будет угрожать твоей жизни, если я ничего не предприму.

Однако я отвечаю «нет».

— Я уверена, что полиция найдет их, — говорит она с чистой решимостью, не пытаясь вытереть слезы.

Она из тех, кто носит свои эмоции как значок.

Определенно в отличие от меня и ее отца.

— Я принесла тебе кое-что. — Гвен роется в кармане свитера и достает маленький брелок в форме весов. — Ничего особенного. Просто заметила, что у тебя его нет, и наткнулась на этот, подумала, что он выглядит круто и подойдет тебе… и, да, я его купила.

Моя грудь чуть не лопается от нахлынувших эмоций. Не думаю, что я создана для одновременного проявления стольких чувств.

Когда я не забираю брелок, Гвен бледнеет.

— Ничего страшного, если тебе не нравится, я могу…

— Нет, мне нравится. — я хватаюсь за него обеими руками. — Он прекрасен. Спасибо.

Она улыбается, по-детски, и наконец вытирает глаза тыльной стороной рукава.

— Не за что.

— Я на грани слез. — Кэролайн появляется из-за угла, вытирает глаза, вероятно, выслушав весь обмен, затем улыбается Гвен. — Я тетя Кэролайн, и знаю твою маму с тех пор, как у нас обеих начались месячные.

Непонимающие глаза Гвен сверкают.

— Правда?

— Абсолютно. — Кэролайн усмехается. — Хочешь выпить со мной чашку чая, съесть немного торта и позволить мне рассказать тебе истории о более молодой и менее черствой ее версии?

— Кэлли, прекрати, — шиплю я, моя шея нагревается.

— Что? Она не будет возражать. Правда, Гвен?

Моя дочь не смотрит на меня, но ее лицо приобрело глубокий оттенок красного, когда она бормочет:

— Я бы с удовольствием выпила чаю. У вас есть торт с ванильным вкусом?

— Конечно! У меня есть все виды тортов, — говорит Кэролайн, слишком радостная, и тащит Гвен за собой в гостиную.

Я следую за ними, ощущая головокружение и отчасти не веря в происходящее.

Кэролайн рассказывает Гвен одну неловкую историю из нашей юности за другой, прерываясь на мои протесты и пинки при каждом удобном случае.

Моя дочь, однако, не выглядит ни капли, скучающей или смущенной. Она внимательно слушает, смеется и даже задает вопросы, полностью увлеченная той частью меня, о которой я давно забыла.