Чтение онлайн

— Сидром заклинаешь? — обиженно хихикнул Баст, смахивая с рубашки каплю. — Не осталось бы пятен…

Коут положил в рот очередную ложку мяса:

— Иди промой. Если ничто не поможет, то рекомендую все же приучиться к тайнам бесчисленных формул растворителей, которые хранит «Целум Тинтур». Главе где-то в тринадцатой.

— Ладно. — Баст встал и все с той же странной грацией прошествовал к выходу. — Позови, если понадоблюсь. — Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Трактирщик ел медленно, подбирая соус куском хлеба и то и дело поглядывая в окно, хотя свет лампы в комнате и темнота снаружи превращали стекло в зеркало.

Потом его взгляд возвращался к обстановке комнаты, перебегая с одного предмета на другой: камин в центре, сложенный из того же черного камня, что и очаг внизу, — маленькая инженерная находка, которой трактирщик весьма гордился. Кровать: узкая, почти походная койка, да и матрас на ней — одно название. Но наметанный глаз мог заметить еще кое-что, от чего взгляд отвлекался как бы сам собой. Так избегают встретиться глазами с прежней пассией на званом обеде или с давним врагом в битком набитой вечерней пивной.

Коут попытался поуютнее устроиться в кресле, поерзал, вздохнув, повернулся, и взгляд его нечаянно упал на сундук в изножье кровати.

Сундук был сделан из роу — редкого тяжелого дерева, угольно-черного и гладкого, словно стекло. Это дерево высоко ценили парфюмеры и алхимики — кусочек размером с ноготь большого пальца продавался на вес золота. Целый сундук из роу превосходил всякие представления о сумасбродстве и расточительности.

Сундук запирался на три замка: железный, медный и невидимый. В ночи дерево издавало едва уловимый цитрусовый запах с оттенком раскаленного железа.

Коут не сразу отвел взгляд, он не стал притворяться, будто сундука здесь нет и никогда не было. В один краткий миг на лице трактирщика проступили все морщины, стертые простыми вечерними радостями. Уютное спокойствие бутылей и книг мгновенно исчезло, оставив в глазах только боль и пустоту. Лицо на миг исказила гримаса острой тоски, смешанной с сожалением.

Но все тут же исчезло под маской усталого трактирщика, называющего себя Коутом. Человек снова незаметно для себя вздохнул и поднялся с кресла.

Он не сразу собрался с духом, чтобы пройти мимо сундука к кровати. И не сразу смог заснуть.

Как и предполагал Коут, компания следующим вечером вернулась в «Путеводный камень», чтобы поужинать и выпить. Вялые попытки рассказать историю быстро заглохли: ни у кого не было настроения.

Так что еще засветло разговор свернул на более важные вещи — слухи, доходившие до городка, по большей части малоутешительные. Кающийся король никак не мог расправиться с мятежниками в Резавеке. Это немного беспокоило, но лишь немного. Резавек был далеко, и даже Коб, повидавший больше всех остальных, затруднился бы отыскать его на карте.

Войну здесь обсуждали на своем языке, понятном и близком каждому. Коб предсказывал третий налог после уборки урожая. Никто с ним не спорил, хотя на памяти людской не было случая, чтобы обдирали три раза за один год.

Джейк полагал, что урожай будет достаточно хорош, чтобы третий налог не заставил голодать большинство семей. Кроме разве что Бентли, у которых и так трудные времена. И Оррисонов: у них продолжают исчезать овцы. И Чокнутого Мартина, конечно, — он в этом году все засеял ячменем, когда фермеры с мозгами посадили бобы. В войне есть и хорошие стороны — солдатам надо есть, едят они бобы, так что цены будут высоки.

Выпив еще по паре кружек, компания обратилась к более близким и насущным проблемам. На дорогах полно дезертиров и других подозрительных типов; даже короткие поездки небезопасны. Сами дороги в ужасном состоянии, но тут уж ничего не поделаешь: зима всегда холодна, а дороги — плохи. Жаловаться, конечно, можно, но лучше помалкивать да жить себе потихоньку.

Но теперь все изменилось. За последние два месяца дороги так испортились, что люди перестали даже ворчать. Последний караван состоял из двух фургонов и четырех охранников. Торговец просил десять пенни за двести граммов соли и пятнадцать — за голову сахара. У него не было ни перца, ни корицы, ни шоколада, только один маленький мешочек кофе, за который он хотел два серебряных таланта. Поначалу все смеялись над такими ценами, но, когда торговец стал настаивать, обругали его и выставили вон.

Это было два оборота назад: двадцать два дня. С тех нор не проехало ни одного дельного торговца, хотя сезон был в разгаре. Так что, несмотря на третий налог, маячивший вечной угрозой, люди стали заглядывать в кошельки и жалеть, что не купили чего-нибудь про запас — просто на случай, если снег выпадет рано.

Никто из компании и словом не обмолвился о вчерашней ночи и о твари, которую они сожгли и закопали. Город, ясное дело, полнился слухами и сплетнями; звучало и слово «демон», но его произносили с едва скрываемой улыбкой. Раны Картера, конечно, подтверждали, что истории и легенды хотя бы наполовину правдивы — но ведь не больше чем наполовину…

Тварь видели только шестеро друзей, они же ее и сожгли. При этом один из компании был ранен, а остальные пьяны. Священник, говорят, тоже видел дохлую тварь, но ему не привыкать. Работа у него такая: видеть демонов.

Трактирщик тоже видел чудище, но он-то нездешний. И не может знать того, что знает каждый ребенок в городке: рассказывать истории у камелька можно сколько угодно, только происходят они всегда где-нибудь «в далекой-предалекой стране». А здесь, в городке, не место для демонов.

Кроме того, дела и так шли из рук вон плохо. Коб и остальные понимали — обсуждать эту историю больше не стоит. Иначе они выставят себя на посмешище, как Чокнутый Мартин, который однажды пытался вырыть колодец прямо посреди дома.

И все же каждый из шестерых купил у кузнеца что-нибудь из железа холодной ковки, годное для хорошего удара, но своими мыслями и опасениями делиться они друг с другом не стали. Этим вечером они, как обычно, жаловались на дороги: те и были-то ужасны, а становятся еще хуже; говорили о торговцах и дезертирах, о сборщиках налогов и о том, что на зиму не хватит соли. Вспоминали, как десять лет назад никому и в голову бы не пришло запирать двери, не говоря о том, чтобы задвигать их на ночь чем-нибудь тяжелым.