Чтение онлайн

Я научился убегать от людей, у которых была неестественная белозубая улыбка. Смола деннера постепенно отбеливает зубы, так что если сладкоежка прожил достаточно долго, чтобы его зубы совершенно побелели, то наверняка он уже продал все, что у него было. Тарбеан полон опасных людей, но никто не страшен так, как сладкоеды, мучимые отчаянной жаждой все новых порций смолы. Такие могут убить за пару пенни.

Я научился вязать самодельную обувь из лохмотьев. Настоящие башмаки отошли для меня в мир грез и мечтаний. В первые два года мои ноги всегда были замерзшими или порезанными — или и то и другое вместе. Но к третьему году ступни стали похожи на старую задубелую кожу; теперь я мог часами бегать босиком по грубым городским булыжникам и вообще не чувствовать их.

Я научился ни от кого не ждать помощи. В дурных районах Тарбеана зов о помощи привлекает хищников не хуже запаха крови.

Я спал наверху, уютно устроившись в потайном месте, где сходились три крыши. Из глубокого сна меня вырвали звуки грубого резкого смеха и топота ног в проулке внизу.

Топот внезапно прекратился, и за звуком рвущейся ткани последовал новый взрыв смеха. Скользнув к краю крыши, я глянул вниз, в проулок. Там собралось несколько взрослых мальчишек, почти уже мужчин, одетых, как и я, в лохмотья и грязь. Их было пятеро или шестеро. Они тяжело дышали после бега, я слышал их дыхание даже на крыше. То исчезая в тенях, то вновь появляясь, они сами были как тени.

Объект преследования лежал посреди переулка: маленький мальчик — лет восьми, не больше. Один из старших мальчишек прижимал его к земле. Голая кожа мальчугана бледно светилась под луной. Еще один звук рвущейся одежды — и мальчик издал тихий вопль, потонувший в сдавленном плаче.

Остальные наблюдали и переговаривались тихо и жадно, их лица скалились в жестоких голодных ухмылках.

Меня несколько раз преследовали ночью, а пару месяцев назад даже поймали. Посмотрев вниз, я с удивлением обнаружил у себя в руке тяжелую красную черепицу, готовую к полету.

Но, оглянувшись на потайное место, я остановился. Здесь лежало лоскутное одеяло и полбуханки хлеба. Здесь были спрятаны деньги на дождливый день: восемь пенни, которые я копил на случай, если удача вдруг повернется ко мне спиной. И самое драгоценное — Бенова книжка. Здесь я был в безопасности. Даже если я зашибу одного из этих, остальные окажутся на крыше в две минуты. И тогда, даже если мне и удастся сбежать, идти будет некуда.

Я положил черепицу и вернулся в то, что стало моим домом. Свернулся клубочком в укрытии ниши под нависающей крышей, до боли сжал в кулаках одеяло и стиснул зубы, пытаясь отгородиться от бормотания, прерываемого грубым хохотом и тихими безнадежными рыданиями.

Квоут махнул Хронисту, чтоб тот отложил перо, и потянулся, сцепив пальцы над головой.

— Давненько я не вспоминал об этом, — сказал он. — Если ты хочешь докопаться до причины, по которой я стал Квоутом, то, пожалуй, стоит остановиться именно здесь.

Хронист наморщил лоб:

— Что вы имеете в виду?

Квоут помолчал, глядя на руки.

— Знаешь, сколько раз меня в жизни били?

Хронист отрицательно покачал головой.

Подняв глаза, Квоут ухмыльнулся и беззаботно пожал плечами:

— Я тоже. Ты, поди, думаешь, что такие случаи должны застревать в голове. Думаешь, я должен помнить, сколько костей я переломал, помнить все швы и повязки. — Он потряс головой, — Нет. Я помню только плач того мальчика в темноте. Четко, как звон колокола, — все эти годы.

Хронист нахмурился:

— Вы же сами сказали, что ничего не могли сделать.

— Мог, — серьезно ответил Квоут, — но не сделал. Я тогда сделал выбор и сожалею об этом выборе до сего дня. Кости срастаются, но сожаления остаются навсегда.

Квоут отодвинулся от стола.

— Полагаю, темной стороны Тарбеана уже достаточно.

Он встал и снова потянулся, закинув руки за голову.

— Почему, Реши? — Слова вдруг хлынули из Баста потоком. — Почему ты оставался там, если все было так ужасно?

Квоут задумчиво покивал, словно ожидал вопроса.

— А куда еще мне было идти, Баст? Все, кого я знал, были мертвы.

— Не все, — настаивал Баст. — Оставался еще Абенти. Ты мог отправиться к нему.

— Хэллоуфелл был в сотнях километров, Баст, — устало ответил Квоут, пересекая комнату. — Сотни километров без отцовских карт, которые могли бы привести меня туда. Без какой-либо помощи, денег и обуви. Путешествие теоретически возможное. Но для подростка, отупевшего от потери родителей… — Квоут тряхнул головой. — Нет. В Тарбеане я, по крайней мере, мог просить милостыню или воровать. Я едва ухитрился выжить в лесу летом. Но зимой? — Он снова покачал головой. — Я бы замерз там или умер от голода.

Подойдя к стойке, Квоут наполнил кружку и начал добавлять туда щепотки специй из разных коробочек и баночек. Затем прошел к большому каменному камину и задумчиво сказал:

— Конечно же, ты прав. Где угодно было бы лучше, чем в Тарбеане.

Он пожал плечами:

— Но все мы — дети привычки. Куда проще оставаться в знакомой колее, которую проложил. Возможно, я даже полагал это справедливым — своего рода наказанием за то, что не был вместе со всеми, когда пришли чандрианы. За то, что не умер со своей семьей, хотя должен был.

Баст открыл рот, потом закрыл и, нахмурившись, уставился в стол.

Квоут оглянулся через плечо и мягко улыбнулся:

— Я не говорю, что это разумно, Баст. Эмоции по своей природе — не очень-то разумные штуки. Я давно уже так не считаю, но тогда было именно так… я помню… — Он снова отвернулся к огню. — Бенова тренировка дала мне память столь ясную и острую, что ею и впрямь порезаться можно, если неосторожно пользоваться.

Квоут вытащил из камина камень для согревания и бросил в кружку. Камень утонул с резким шипением, а комнату наполнил аромат увядшего клевера и муската.