Чтение онлайн

Дверь распахнулась. Пять ступеней паперти вели к короткой тропинке к воротам. Ворота выходили на улицу. Майкл среди непроглядного мрака услышал, как захлопнулись ворота. Он побежал к ним, открыл и, высочив на улицу, увидел, как неизвестный вскочил в коляску маленького мотоцикла. Водитель пнул ногой стартер, мотор затарахтел, и мотоцикл, скатившись с тротуара, умчался в ночь.

Улица была узкой и пустынной. Майкл прислонился к воротам, замерзший и ослабленный своим внезапным, бессмысленным порывом. Где-то залаяла собака, встревоженная треском мотоцикла. Водитель прибавил оборотов, и рев мотора постепенно затих в ночи. Собака продолжала некоторое время лаять, к ней присоединились другие псы, затем умолкли. Послышался женский голос. В соседнем доме кто-то громко заплакал. Майкл устало побрел обратно к церкви.

В темноте спокойно горели свечи. Он осторожно шагнул вперед, закрыв за собой дверь, слыша, как в груди стучит сердце. Что-то здесь было не так.

Слева от него стояла высокая гипсовая статуя Девы с Младенцем. Кто-то ярко-красной краской подрисовал ей соски. Ее лица Майкл не видел, потому что на статую была нахлобучена козлиная голова с широкими, перекрученными рогами и жидкой бородой, закапанной кровью. Майкл пытался отвести глаза, но не мог. Его взгляд неудержимо притягивало к себе это жуткое богохульство.

Наконец он отвернулся. Статуя Св. Иоанна Крестителя на другой стороне церкви была обезглавлена. Кто-то привязал к ней пенис животного — быка или верблюда, Майкл не мог определить. Пламя свечей заливало безголовый торс. Одна свеча догорела до подсвечника и погасла.

В центре нефа к алтарю тянулся ручеек крови. Майкл почувствовал, что сердце у него заколотилось в предчувствии чего-то страшного. Он, как участник жуткой полночной мессы, медленно пошел по приделу. Свечи по обоим сторонам оплывали. На белом покрове алтаря была написана фраза по-арабски, вторая половина стиха из Корана, описывающего смерть Иисуса: «ма каталуху ва ма салабуху валакин шуббиха лахум» — «Его не убили и не распяли, но показали им вместо него другого, похожего на него».

Майкл поднял глаза. Над алтарем возвышался крест. С него сняли гипсовую фигуру Бога, заменив трупом человека. Его раздели, оставив только залитые кровью трусы, привязали к кресту толстыми веревками, прибили руки и ноги гвоздями и надели на голову венец — не терновый, а сделанный из сломанных бритвенных лезвий, покрытых засохшей кровью. Голова распятого была наклонена, и лицо оставалось невидимым.

К перекладине креста по-прежнему была прислонена лестница. Медленно, как во сне, Майкл поставил ногу на первую перекладину. Ему казалось, что надо подняться на огромную высоту, а тело его стало тяжелым, будто налитое свинцом. Ноги дрожали и подгибались, лестница качалась.

Майкл положил одну руку на деревянную поперечину креста, другой рукой приподняв голову распятого. Струйки крови прочертили темные полоски на щеках, покрытых трехдневной щетиной. Но он и так знал, чье это лицо. Чувствуя опустошение и боль, он наклонился и поцеловал остекленевшие глаза брата.

Самым ужасным, как позже понял Майкл, было то, что он не мог ни с кем поговорить. По всему городу у него жили друзья и знакомые, но он ни к кому не мог обратиться. Некоторым из них он поверял, но не хотел подставлять их под удар. На остальных он мог бы положиться в обычное время, но нынешнее время нельзя было назвать обычным. Он просто не знал, кому сообщить о смерти Пола. Разумеется, не полиции. Найти Ибрагимьяна он не мог. Отец Доминик по-прежнему лежал тяжелобольной в госпитале, и его нельзя было тревожить.

В конце концов он позвонил прямо в папскую нунциатуру. Ему ответил усталый голос — напряженный голос итальянского addetto, говоривший на плохом арабском. Он принял сообщение без удивления, как будто священников убивали каждый день. В некоторых странах мира, подумал Майкл, примерно так и происходит. Без сомнения, некоторые ватиканские дипломаты привыкли к подобным трагедиям. Addetto сказал, что к нему приедут.

Меньше чем через полчаса прибыли двое священников — тощие, растрепанные мужчины, без церковных воротничков, кутавшиеся в тяжелые пальто. Их звали отец Верхарн и отец Ларманс, и они были бельгийцами. Майкл не пошел с ними в церковь. Когда они вернулись, их лица были серыми, как зола.

— Мистер Хант, — сказал один из них, Майкл не имел понятия, кто именно, — мы бы хотели, чтобы вы отправились с нами в нунциатуру.

— Если вам все равно, я предпочел бы остаться здесь. Совсем ненадолго, чтобы прийти в себя.

Священник покачал головой. У него были темные курчавые волосы и глаза больного спаниеля. Майклу показалось, что он встревожен чем-то. Причем это была не обычная тревога, которую он мог бы испытывать по понятным причинам в таких обстоятельствах. Нет, здесь было что-то иное, как будто священник попал в ловушку.

— Дело не в этом, — сказал священник. — Вы должны понять: вам небезопасно находиться здесь. Ваш брат рассказал нам о вас, о вашей работе. Вы можете оставаться в нунциатуре столько времени, сколько нужно. Но самое главное, с вами хочет встретиться один человек. Прямо сейчас. Если вы готовы, мы отвезем вас.

— А как с... — Он имел в виду труп брата, но не мог закончить.

— Мы обо всем позаботимся. Мне очень жаль, мистер Хант. Я знал вашего брата. Он был замечательным человеком. И замечательным священником.

Майкл, смотревший в пол, поднял глаза:

— Правда?

— Да. Я думал, что вы знаете.

— Я ничего не знал.

— Пожалуйста, пойдемте с нами.

Майкл пожал плечами. Что ему оставалось делать? Они перерезали Махди горло, задушили Ронни Перроне, распяли Пола, а он даже не знал, кто они такие.

— А власти, — спросил Майкл. — Вы им сообщите?

— О том, что произошло здесь? — Священник покачал головой и обеспокоенно посмотрел на своего коллегу. — Нет, — ответил он. — Не думаю.

Священники приехали в маленькой машине, «фиате». Майкл сидел сзади, чувствуя себя отчасти узником, которого перевозят из одной тюрьмы в другую. Он глядел в окно, впервые за много дней увидев Каир. Из-за Рамадана комендантский час, введенный в первые дни переворота, был отменен, и передвигаться по ночному городу стало если небезопасно, то, по крайней мере, менее рискованно, чем раньше. Улицы были пустынны и почти не освещены. Над проспектами висели изорванные знамена с религиозными и политическими лозунгами. Один из них заявлял: «Победа близка». Никогда она не казалась такой далекой. Снежный покров, который несколько дней назад придавал главным магистралям города хрупкую красоту, исчез, оставив только серые камни и потрескавшийся цемент.