Чтение онлайн

– Кока, суп стынет. Выйди, поешь, иначе язва тебе гарантирована.

Костя почувствовал, как волосы на руках становятся дыбом.

– Сколько времени, ма? – голос его дрожал.

– Две минуту второго.

«Как такое возможно? Может я спал?» Он сел на кровати; холод эфеса всё ещё жёг ему руку.

– Это не сон. Я был там, я бился…, – шептал он себе.

Костя цеплялся за мысль о мече, желая срастить невозможное. Тщетно. Реальность Игры утекала в зыбучий песок; мгновенье, и стрелки дурацких часов сдвинулись с места.

– Костя, – испуганный голос Маргариты Раисовны мышью царапался в дверь. – С тобою всё в порядке?

– Всё нормально, мам, – Константин упрямо вздохнул. – Есть очень хочется.

Понедельник, как известно, день отстойный и, может быть, ещё и поэтому, что день и вправду выдался отстойным, следующей игры Костя ждал с нетерпением, злясь на время, ползущее со скоростью черепахи и «Борьку», с утра, по привычке, отругавшего его за какую-то ерунду. После работы он не пошёл, как обычно, пешком, а вызвал такси. Два километра до дома – вечерний его променаж, – показался ему слишком длинным, а тридцать долгих минут – расточительством всей его жизни.

Подъезд пах жареной рыбой; Маргарита Раисовна готовила карпа – любимое кушанье Петра Петровича, заядлого рыбака и любителя жареной рыбы. Предвидя мамино: «Кока, мой руки, ужин готов, – Костя, ворвавшись домой и крикнув в сторону кухни: Ма, я не голоден!» – быстро укрылся в бункере. Ответный вопрос Маргариты Раисовны: «Кока ты заболел или снова ел эту гадость в столовке?» – не догнав адресата, врезался в дверь и жирным ошмётком упал рядом с щелью между дверью и полом, из-под которой преступно несло духом праздника слишком счастливым для чутких ноздрей странно любящей матери.

Комната встретила Костю приветливой тишиной. Он запер дверь на ключ и только тогда позволил себе расслабиться. Сменив костюм на домашние джинсы, мужчина достал из рабочего кейса очки (Костя решил, что безопасней возить их с собой), лёг на кровать, взглянул на часы (стрелки показывали половину восьмого) и, в предвкушении «адских мучений» (почему бы и нет?), ринулся в пропасть Игры. Ничего. Ни мрака, ни бездны, тугой, холодной спиралью, разинувшей чёрную пасть. Только тёмные стёкла и… тишина. Он ждал. Он надеялся. Вот…, вот сейчас…. Но адское чрево словно забыло о Косте. Время текло: пять, десять, пятнадцать минут…. С лица адепта Игры неслышно сползала радость. «А я, чуть, блин, не поверил…» – Костя со злостью сбросил очки.

– Везде обман, даже в аду! – раздражённо сказал он звонким фальцетом.

Голос был не его. Вернее, его, но…. От разочарования за несостоявшийся вечер, он не сразу заметил, что комната слегка – да какой там, слегка! – чудовищно изменилась: с зелёных, местами потёртых, обоев на него пялились розовые слоники и просто вопили о Костином («тьфу ты, мать твою») детстве.

– Но я же их снял….

Взгляд его упал на очки. Вместо подаренных мистером Фогом, на кровати валялись другие: круглые «поттеровские» очки с обычными стёклами, какие носил он в классе шестом, поддавшись моде на знаменитого мальчика. 19 Он понял: «Очки на мне, а то, что я снял – иллюзия. И что теперь? С кем мне сражаться в собственном доме?»

Не успел он подумать, как в комнату, без стука и Костиного (уже вошедшего в правило) разрешения, не вошла, а вломилась Маргарита Раисовна в розовом брючном костюме из мягкого плюша. Кургузая дама едва за сорок, плотная и очень живая, с горящим взором угольных глаз, длинным, с горбинкой носом, злыми губами и жуткой химией на окрашенных в блонд волосах – крайне опасный шарж на реальную Костину мать.

– Я же сказал, что не голоден, – бросил он первое, что пришло ему в голову, не подумав о том, что это Игра и мать, возможно, не настоящая. А значит….

– Конечно не голоден, – проревела баском Маргарита Раисовна. – Ты же только поужинал. Будем учить уроки.

– Какие уроки?

– Какие задали. Или ты что, в школе сегодня не был?

«Вот я влетел…,» – мысль, что он снова ребёнок привела его ужас.

– Я щас….

В давние годы в прихожей стояло трюмо. К нему-то он и направился. Сомнений не было. Из зеркала на него испуганно пялился мальчик тринадцати лет: полный, аккуратно подстриженный, в синих «девчоночьих» брюках (эти брюки он, «случайно» испачкал материным несмываемым лаком для ногтей, за что ему здорово досталось, так как лак был французский и очень дорогой), зелёной рубашке в клетку и оранжевой бабочке, от которой Костя тут же избавился («хватит с меня унижений»), сунув её в карман.

– Я что, вечно должна тебя ждать, бестолочь несчастная?! – пыхнуло из комнаты недовольство Маргариты Раисовны.

Косте пришло на ум, что странная коротышка слишком уж грубо взялась за него. Реальная «bonne maman» 20 сработала бы тоньше. Её иезуитское: «Кокочка, не будешь учиться, будешь всю жизнь работать лопатой, – или – девочки глупых не любят,» – кислотным дождём капало бы на детское темя лишая воли и желания жить. «Может соврать? – с нарастающей неприязнью к «матери» подумал мужчина. – Или придумать новые правила, как в первой игре?» Вернувшись в комнату, он попытался придать лицу невинное выражение.

– Так я же их сделал. Ты что, забыла?

Гнев Маргариты Раисовны был, воистину, страшен.

– Это я-то забыла?! Так вот значит, что ты о матери думаешь?! Неблагодарный щенок! Ничтожество! А ну марш за уроки!

К такой Маргарите Раисовне он точно не был готов. Настоящая мать, с её вечной экспансией и ненасытной страстью быть самой правильной матерью в мире, властно, удушливо всё же любила его. «Может в глаз ей дать? Вот так прямо подойти и врезать ей по круглому рылу,» – мысли рождались одна смелее другой.

«Мать» ударила первой, наотмашь, оставив на детской щеке печать родительской власти. В глазах потемнело.

– За что?!

– Второй раз повторять не буду, – без тени сожаления пророкотала Маргарита Раисовна. – Садись за уроки, чучело!

С телом тринадцатилетнего мальчика драться с «розовым вепрем» не было смысла, и Костя покорно поплёлся к столу «делать уроки».

Боже, как давно это было. Все ненужные знания, саму память о душных уроках и сдохшем от скуки временем, часами Дали, медленно сползающем с изъеденных нудью парт, он оставил с последним звонком. Лишь два любимых предмета: математика и рисование мирили его со школой. Костя мечтал стать художником. Не случилось.