Чтение онлайн

А на часы уже боялась смотреть. Думала, ну появится в девять, пусть даже в десять. А их утро настанет, например, в семь. Лучше в восемь, конечно. Сто раз считала, сколько это получается часов. Их общих часов. И вот уже почти полночь. Она наступит, и время кинется убегать, хохоча и издеваясь. Утечет, и даже если он в полпервого или в час заскрипит дверью, то вместо одиннадцати часов счастья будет всего семь?

— Какой же ты дурак, Сережа Бибиси! Не понимаешь!

Уже не вытирая слез, расстегнула пуговицы белого платья, сердито дергая, стащила кружевной красивый лифчик, суя его в угол дивана. И подбирая ноги, легла на бок, свернулась на диване, шмыгая и глотая слезы. Положила голову на согнутый локоть. Закрывая глаза, шептала злые слова, чтоб заглушить страшную мысль, такую простую — а вдруг он не придет? Вообще не придет. И даже рассердиться нельзя, ведь она знает — он рискует, его ищут. Думать о том, что следом за черной, все укрывающей ночью настанет безжалостно яркий рассвет и в нем она медленно пойдет обратно. Навстречу внимательным глазам Вивы, деликатному покашливанию Саныча… и надо будет как-то дальше жить старую жизнь, в которой снова Ромалэ, болтовня женщин в оранжерее, неутомимые и неизменные крики и смех отдыхающих… Ужасно, совершенно невыносимо думать это!

Она стиснула зубы, в панике думая, как прогнать эту мысль. Прижала к груди кулак. И чувствуя, не хватает воздуха, повернулась на спину, ворочая головой по тугой кожаной подушке.

Горчик сидел в ногах дивана, еле видный в смутном свете слабых фонариков, один из которых уже почти умер. Не было видно лица, повернутого к ней. Только плечи и линия руки на его колене. Слабый свет вокруг гладко забранных со лба волос. Чуть оттопыренные уши.

Инга устроилась немного выше, отползая от него ногами, чтоб лучше видеть. Хотела убрать волосы со щеки, но побоялась, что сон уйдет, и не стала. Затихла, глядя на знакомый силуэт. Думала, замерев, в горестном покое. Всякие пустяки думала. Тоже, чтоб не спугнуть.

Он такой… такой тонкий. И одновременно совсем не маленький пацанчик, а как надо, самый лучший. Когда поворачивается, делает это так, что у нее заходится сердце. А еще у него самые лучшие на свете уши. Она их очень хорошо разглядела, там, на песке, днем. И мочки, и все-все завитушки, которые только его. Ничьи больше. Это так удивительно, что нигде на земле, хоть сколько людей перевстречай, не будет такого же. Похожие, конечно, есть. Но наверняка, приглядишься, а уши не такие, или вот нос, и как светлые брови собраны из маленьких волосков в две гладкие блестящие полоски…

— Ты меня прости.

Сказал и замолчал, все так же не двигаясь. А Инга, ушибленная внезапным ударом сердца, который выгнал из головы тихие сонные мысли, задохнулась.

— Не надо было мне. Сюда. Но я пришел, цаца моя. Хоть попрощаться. Не смог, понимаешь? Прости.

Говорил медленные слова и отодвигался, вжимаясь в круглый подлокотник. Инга так же медленно приподнималась, хватая ртом тягучий жаркий воздух. Она не понимала, насчет «попрощаться», и ничего вообще не понимала, кроме того, что он тут и пришел. И что уже несколько минут она, дура Михайлова, любуется, думая — сон.

— Сережа, — шепотом сказала обычное, как у всех, имя. Самое драгоценное.

— Сережа…

Неловко усаживаясь, перегибаясь через собственные коленки, как он когда-то на пляже, где разглядывали друг друга в первый раз днем, полностью обнаженные, протянула руки. Вытягивала спину, которая чудесно перестала болеть. И забрав ладонями напряженные плечи, повторяя имя и не слушая, что он там говорит и говорит, стала откидываться, разглядывая серьезное лицо и губы. Укладывала его на себя, стряхивая с бедра край расстегнутого платья.

— Я не могу, — беспомощно сказал мальчик, обнимая ее и укладывая лицо к шее, под ее рассыпанные волосы, — Инга, да не могу. Ты не понимаешь, да?

— Сережа…

— Блин. Да что ж это…

— Сережа, — убедительно сказала она. Засмеялась, удобнее укладываясь под ним, распахивая ноги. Руки бродили по его телу, дергая пуговицы какой-то непонятной, незнакомой ей рубашки. И он, двигая рукой, помогал, и еще выползал из расстегнутых штанов, повторяя свои не менее убедительные «не могу», на которые она отвечала, с готовностью кивая:

— Да. Конечно. Да… Сережа…

Быстро, как птица, мелькая глазами по его телу, увидела на руке от плеча до локтя замурзанный пластырь, перечеркнутый короткими поперечинами, чтоб не отклеивался, ахнула, кивая и бережно трогая пальцами. И дальше уже старалась так, чтоб его руке не было больно.

— Сейчас… — смотрела в глаза, сходя с ума от того, что они вот, совсем рядом, убирала с плеча руку, возя под его животом, цепляя согнутым пальцем резинку своих трусиков. И стягивая, повторяла, уже тихо смеясь:

— Подожди. Сейчас. Вот. Все. Сережа.

— Д-да не могу я! — он крикнул, и одновременно с ним закричала она, от острой боли, которая заставляла ее тело вывернуться из-под напряженного тела мальчика, но она не давала ему, обоим не давала, вжимаясь все сильнее, каменно держа свои руки на его пояснице.

Через минуту, что длилась и длилась вечно, но все же закончилась, лежала, глядя через слезы на его лицо над собой. И бережно поворачивая, легла, как привыкла уже, спиной к нему, нащупывая его руку и укладывая к себе на грудь. Он со всхлипом вздохнул, начиная говорить. Но почувствовал, как она протестующе напряглась, и замолчал, утыкаясь в ее волосы. Согнул коленки, вжимая их в ее, согнутые так же. Инга просунула ступню между его ног.

Лежали молча. За приоткрытым окном была слышна дальняя, совсем маленькая музыка с набережной. Такая маленькая, что шорохи сосен, криво растущих на каменном склоне, временами ее заглушали.

Он обнимал девочку пораненной рукой, дышал запахом черных волос и кожи на шее, у основания плеча. Уплывая в медленный сон, подумал ватно, вот все и случилось, а я не хотел ведь, думал, сумею, удержаться. Теперь до утра все время наше, куда уж теперь. До утра. Главное, не спать бы. Пусть поспит она.

— Скажи мне… — шепот был еле слышным, таким маленьким, что его перекрывал запах полыни, ленивыми пластами стоящий в полутемной желтоватой тишине.

— Скажи — ляля моя.

— Ляля моя, — прошептал, касаясь губами шеи. Она затихла, чтоб не пропустить ничего. И тогда он заговорил, вполголоса, изнемогая от черного отчаяния и слушая, как она дышит под его рукой.

— Моя цаца, Инга моя, моя быстрая девочка, моя золотая кукла. Ляпушка моя, капушка. Мой ребенок ленивый. Моя девочка.