Инга
Шрифт:
— Очень. Очень и очень…
Говорил шепотом, чтоб не спугнуть. И с холодком, таким знакомым холодком первого прикосновения к новому, еще им ни разу не потроганному, мягко привлекал ее к себе, плечом к груди, одновременно чуть поворачивая, чтоб не плечо, а грудь, так ненадежно спрятанная тонкой тканью купального лифчика, вот за ним соски, даже на вид твердые, сейчас все и случится, все будет, она уже…
— Н-не надо.
Она вдруг затвердела вся, подаваясь назад, медленно вывертываясь из его рук, а глаза прикрыты тяжелыми веками, и рот пересох, раскрыт, и он ведь видит, пылает вся. И вдруг…
— Нет. Не надо. Пожалуйста.
С тайной досадой опустил руки, повесил их вдоль бедер, застыл, показывая — не собирается ничего. Помолчал, а она все стояла рядом, но отдельно, тоже каменно свесив руки со сжатыми кулаками. И не открывала глаз.
Недоумевая, мягко спросил:
— Ты уверена? Ведь хочешь.
Открылись черные глаза, снова полыхнули знакомым ему уже темным светом. Лицо смялось, искривились пухлые губы. Стала совсем девочка, не старше десяти, вот заплачет сейчас, потому что не дали мороженого, а так хочется. Хочется…
Руки, сжатые в кулаки, поднялись, притискиваясь к груди. Он моргнул мокрыми ресницами — над краешком лифчика появилась смуглая тонкая впадинка, как над корсетом, сжимающим полные сочные груди.
— Я не могу. Поклялась. Дура, да. Но нельзя же клятву. Я сказала, до семнадцати — нет. Не буду. Простите меня.
Он с усилием отвел глаза от смуглых грудей, недоуменно уставился на отчаянное лицо.
— Семнадцати? Ка-ких сем… подожди. Тебе сколько лет, Инга?
Она заплакала, шмыгая носом и кривя рот, губы дрожали, руки прыгали на тяжело поднимающейся груди. Плакала и молчала.
Он с досадой рассмеялся, оборвал смех и стал серьезным. Поднял свои руки, раскрывая ладони, показывая, как индеец, пусты, безоружен.
— Ладно. Не волнуйся. Ты меня прости, я думал, тебе двадцать, не меньше. Там на базаре, когда с подругой шла, ну такая, шляпка, шортики…
— Ма-ма… Это моя мама!
— О Господи.
Он расхохотался. И, положив руки на вздрагивающие плечи, привлек ее к себе, стоял неподвижно, чтоб не испугалась, говорил в темную мокрую макушку.
— Ну, все, хватит. Не реви, Инга, девочка. Все в порядке, ну? Успокойся, дрожишь вся. Подожди. Ты чего?
Тронул мокрые ледяные волосы, провел рукой по плечу, покрытому мурашками. Тело девочки колотила крупная дрожь.
— Да ты замерзла вся! Волосы мокрые, и купальник еще. Давай на солнышко.
Потащил к светлому пятну у стены, с беспокойством и удивлением видя, оно сереет, размывается, равняясь цветом с затененными участками. Встал в центре неяркого света, запрокидывая голову к высокой дыре. В неровно разорванном камне толпились белые и серые клочья. Не слушая, как мягко и нерешительно вырывается, обнял сильнее, прижимая к холодному животу.
— Там туча, — невнятно сказала ему в грудь Инга, тепло дыша и перестав вывертываться, но все еще сильно дрожа, — она уйдет. Только хорошо бы быстрее, а то если принесет шквал, или долго будет, нам до темноты надо выйти.
— Тут только один выход? Где шли?
Она кивнула, упираясь лбом. И затихла, по-прежнему дрожа.
Петр повел закоченевшими локтями. Когда солнце не светило, сквозняки становились совсем ледяными. Сильно мерзла задница в мокрых плавках. И ее грудь, прижатая к его груди, леденила мокрым трикотажем.
Не отпуская, он переступал, разыскивая место, где меньше дует. И не находил его. Со всех сторон поднимались тонкие злые ветры, кидались, прошивая странный, напоенный серебряной пылью воздух.
Она отодвинула голову от его груди, посмотрела снизу.
— Надо обратно. А то вдруг вода.
— Что вода? — он испугался и прогнал испуг. Но тот вернулся, смешанный со злостью. Поперся за несмышленой девчонкой, теперь снова окунаться в ледяную воду, спрятанную в глубокой тени, а сперва ползти через черные трещины, приседая и наклоняя голову, чтоб не убиться.
— Ладно. Пошли, да?
Он подсадил ее на первую деревяшку, подталкивая в крепкую задницу, такую холодную. Забрался сам. Подумал, да чего мельтешу, через полчаса будем сидеть на скале, жариться на солнце, и я буду ее дразнить…
— А…
Короткий вскрик впереди выбил из головы успокаивающие мысли. Он качнулся вперед, ставя босую ногу на ступеньку и неловко подхватывая Ингу. Потащил ее обратно, снова мокрую насквозь, а ступеньку уже заливала дикая, злая, нервно кидающаяся вода. Стиснутая узкой трещиной, ахала, поднимаясь, спадала и снова лезла вверх, суетясь и огрызаясь.
Поддерживая и обдирая локти о стенки, тяжело спрыгнул первым и дернул на себя, падая на песок под ее телом. Вывернулся, садясь и ощупывая голову девочки.
— Ушиблась? Сильно?
Та затрясла головой, упираясь руками в песок. Мокрые пряди повисли, закрывая лицо.
— Нет, нет, чуть-чуть. Нога сорвалась, скользко. Там вода.
— Да уж видел.
Он оглянулся. Солнечное пятно сместилось к самой стене, заползая на нее самым краешком. Снаружи время идет к вечеру, до него еще далеко, но закат со стороны гор, значит, с этой стороны стемнеет намного раньше. Как они будут ползти в кромешной темноте, разыскивая дурацкие деревяшки? И это если пройдет шквал. И вода опустился ниже ступеней.
— Он уйдет, — ответила на его мысли Инга, обхватывая плечи руками, — это туча, гнала перед собой ветер, он короткий. Если час подождать. Или полчаса…
Петр встал. Поднял ее за руку.
— Раздевайся.
— Что?
— Тряпки свои мокрые сними. И я сниму. Час в этой холодрыге, еще пережить надо. Тебе нужен ревматизм и всякие на всю жизнь женские болячки?
— Я…
— И мне не нужен.
Поворачивая девочку, дернул мокрые завязки, бросил на песок тряпочку лифчика, стащил с нее трусики. Она послушно и молча поднимала ноги, ну как ребенок, подумал сердито, отбрасывая трусики и стаскивая свои плавки.