Чтение онлайн

Все слабы, все вопиюще скучны. Зачем ты создал меня, отец-Солнце? Зачем ты еще младенцем ужалила меня прямо в сердце, Мать-Кобра, обрекла на почти вечную жизнь, эту музыку, эти тропы, этот угасший пульс на запястьях и долгую тоску… Расступайся, Межмирье. Ты мне надоело. Вот. Площадь. Я появляюсь словно бы из ниоткуда, так и положено полубогу. Только что были лица — и вот уже одни голые согнутые спины, и мое имя, тысячекратно повторенное, нанизывается на иглы солнечных лучей.

Я, Ашшх-Арат, Змеелов — не более чем змея, запертая в плетеной корзине ограниченных миров. С днем рождения, неудачник. Избери себе супругу и приумножь чешуйчатое племя в своей тесной корзине.

Ждут. Чешут лбы о тонко смолотый песок. Когда-нибудь же встанут? Я смотрю на них, ничего не говоря. Удобнее их не замечать. Да, поднимаются. Жарко, должно быть, полусогнувшись на песке. И по-прежнему раболепно не отрывают глаз от собственных ног. Почти с каждым мужчиной рядом примостилась девчонка, одетая в черное. Черное — самое лучшее, для праздников. Стоят, одинаковые, без украшений, разглядывают свои пальцы на ногах.

Взгляд, мимолетный, обжигает меня и прячется. Кто? Я почувствую, я найду…

Я останавливаюсь прямо возле нее. Забавно. Танцовщица. И в плетенке рядом — приветственное шипение. С моего нагрудника — презрительное шипение в ответ, царица пустыни не снисходит к товаркам, у которых с рождения удалены ядовитые зубы.

— Поднимись.

Я обращаюсь к этой дерзкой девочке, она послушно встает — маленькая, мне по плечо, даже по наплечный браслет. Усталые от солнца, уже с морщинками, глаза. Да, это их мимолетный взгляд меня остановил. Неожиданно девочка кажется мне красивой. И менее скучной, чем все остальные.

— Ты танцуешь со змеями? Она кивает.

— Разве же это — змеи?

Люд площадной не дышит и пялится.

— Потанцуй с моей коброй! Возможно, сегодня ты выйдешь замуж…

Она отчего-то вздрагивает, через силу кивает. Недовольная, но покорная мне кобра лентой соскальзывает с нагрудника на песчаную площадку. Приподнимается, демонстрируя гордость. На капюшоне — корона, похожая на солнце. Сестренка.

Танцовщица оказалась на удивление хорошо обучена. У нее была грация, ловкость, выносливость.

У нее не оказалось удачи.

Не более чем через пару кругов их танца я стоял над чуть содрогающимся телом, и едва не плакал. Раздразненная змея никак не могла правильно улечься обратно на ожерелье, а мне было так обидно.

— Видите?! — я обернулся к народу, широко раскинув руки, призывая всех в свидетели собственной обиды. — Я выбрал, и что же? Меня отвергли! Она — отвергла меня!

И все понимают, что на этот год спектакль с супружеством окончен. Ай-ай, бедный полубог, неудачливый в любви. Плачьте, люди. Молитесь за меня. Кому? Мне.

Ибо это мои игры, мой мир, мой изощренный, но несвободный разум.

Скучно…

Исчезнуть, исторгнуть вздох из их цыплячьих грудок. Уйти в тишину и прохладу разрисованных залов, и, касаясь лбом дивных узоров, застыть подобно статуе. Гробницы моих предков ждут меня. Но очень нескоро. Жаль, что от скуки не умирают. Мне кажется, я могу почувствовать в Межмирье ту дверь, которая распахнется в день моей смерти. Что за нею? Сборище подобных мне полубогов? Если так, то это будет отвратительно скучно!

Мне не нужно вставать на туманную тропу, чтобы различить дверь. Запертые стеклянные створки. Помню наизусть. Границу, и ряд прозрачных пятен, и ряд завлекательно мерцающих тупиков. Этакие пещерки.

Но… Это что такое?!!!

Человек?

Здесь, у ворот моего храма, человек незнакомой породы. Истерзанный, полуголый, кажется, в ярости. Что-то шепчет, а сил встать с земли нет — больно. Я знаю это, я сам часто делал больно… Вот до такой примерно степени.

— Кто ты?

— Я? — он разлепляет заплаканные глаза и начинает понемногу нормально дышать. — Я Авентро, я…

— Стража!

Мне не трудно защитить себя безо всякой стражи, но ведь я почти бог. Свои руки пачкать?

И вот он валяется в ногах моего трона и плетет взахлеб свою нехитрую историю о том, как некий Иноходец взял его мать и отвел куда-то далеко, в иной мир, а он попытался защитить ее, и полез драться, и тогда Иноходец… Короче, вышвырнул через Межмирье прямо ко мне.

Дверь пробил?

Силен, клянусь лучами своего отца.

— Иноходец… Кто он такой? Чем занимается?

— Он не имел права, — вопит юноша. — Он же против чудовищ, но моя мама, разве она — чудовище? Я видел, как он пошел в подземелье, я видел, как он тащил удавкой то, что называют Мягкой Тьмой. Мы ведь за этим позвали, а потом он посмотрел на мою… маму и сказал ей: «Зачем ты здесь?». Она так испугалась… Я не смог, я не смог! Он просто…

— Есть ли в твоем мире маги?

— Маги? А, колдуны… Есть, немного.

— Что они умеют?

— Я не знаю, господин, я не видел.

— Как погляжу, ты не видел ничего, кроме Иноходца. Что за мир такой? Покажи дорогу!

— Он не пустит, — тихо говорит юноша, и кажется, в голосе мелькает торжество. — Иноходец не пустит. Он для этого и создан.

— Меня не пустит?

Зрачки Ашхарата сузились так быстро, что золотая радужка показалась распускающимся бутоном цветка. Длинные, достающие кончиками чуть не до бровей ресницы подрагивали. Безупречно вылепленные ноздри раздувались, втягивая прохладный воздух подземелья. Свечи бросали неверные игривые отсветы на его убранные под обруч волосы. Коленопреклоненный пленник против своей воли ощутил растущее восхищение — после матери-сильфиды это было самое прекрасное существо, виденное им в жизни.

— Ты осмеливаешься мне это говорить, незваный гость?

Ашхарат засмеялся. Так светло, так радостно, что стражники на миг потеряли бдительность — этот смех звучал тут впервые. Был — злой. Был — истеричный. Был пополам со слезами, был издевательский. Это смех узника, отпущенного на свободу. Это смех помилованного смертника.

Змеелов порывисто поднялся. Увлажнившиеся глаза источали сияние солнца в его чистом виде.

Прощай, пустыня. Прощайте, папа и мама, как вы мне надоели. Я иду туда, где буду не хозяином, а гостем, не стрелком, а мишенью. Незнакомый мир. Куда меня даже не пустят! Откуда меня попытаются выгнать!