Чтение онлайн

— Уйди, а? — выдохнул я.

Видимо Воронин прочитал в моем взгляде что-то, что заставило его мгновенно испариться.

Тем не менее, для внесения полной ясности в тот же вечер я в сел в засаду в скверике у Иркиного подъезда, выяснив предварительно, что ее нет дома. Ждал долго, почти до одиннадцати вечера. Уже в темноте опознал в очередной приближающейся парочке своих бывших подругу и друга. Они оживленно о чем-то беседовали, при этом Андрей приобнимал Ирку за плечи. К этому времени во мне уже было граммов триста коньяку: предвидя долгое ожидание и промозглую погоду, я захватил с собой походную отцовскую фляжку с этим божественным напитком. Продравшись сквозь заросли акации, я преградил дорогу этой сладкой парочке и воскликнул, изображая восторг:

— Какая встреча! Долго же вы гуляете! Устал ждать, ей Богу.

Андрюха откровенно растерялся. Ирка тоже поначалу смутилась, но почти сразу взяла себя в руки и перешла в наступление.

— Ты что, опустился до слежки. Не ожидала… — в голосе ее сквозило презрение.

Эти ее интонации подняли еще выше градус злости, кипевшей у меня в груди, и так уже подогретой коньяком. Злость искала выхода. Мозги, правда, еще чуть-чуть работали и, чтобы не ударить неверную подругу, я развернулся к Андрею.

— Ну, а ты что молчишь, друг ты мой единственный? Где моя любимая? — почему-то цитата из этой известной песни всплыла в памяти. Очень, как мне показалось, к месту.

— Ты сам от нее отказался, — Анюшин уже оправился от растерянности. Щеки его побледнели, губы сжались в нитку. С таким лицом он обычно бросался в драку.

— Ну, во-первых, не отказался, а во-вторых,… Постой, ты что, ей об этом сказал?

У Андрея дернулась щека. До этого момента я думал, что еще гаже на душе у меня быть не может. Оказывается, может. Там возник растущий ледяной ком, стремительно заполняющий пространство внутри меня. Я почувствовал, что еще пара секунд, и он дорастет до сердца. И сердце встанет. Ну, уж нет! Чтобы растопить этот ком я пробудил в себе уже не злость — ярость. Лед ушел, ярость осталось, и снова искала выхода. Я снова повернулся к Ирке.

— Он тебе об этом сказал?

Бывшая подруга опустила глаза и закусила нижнюю губу. Была у нее такая привычка в пиковых ситуациях.

— Сказа-а-ал, — протянул я. И опять повернулся к Анюшину. — Тебе напомнить, как это называется? Молчишь? Так вот, во все времена это называлось подлостью. А в отношении своего друга — подлостью в двойне.

Красиво сказал. Как по писанному. Коньяк, что ли вдохновения прибавил, или книжек перечитал? Андрей побледнел еще больше, хотя, казалось больше уж некуда. В глазах его загорелись опасные, злые огоньки. Хорошо зная его, я понимал, что Анюшин еле сдерживает себя и добавил нарочито спокойно:

— Сука ты, Андрюха.

Бац! Бил мой бывший друг всегда молниеносно и если бы я этого не ждал, то словил бы челюстью хорошую плюху. Но я ждал удара и успел его блокировать, сразу переходя в контратаку. Чем бы все кончилось — не знаю. В спаррингах я побеждал чаще, но драка от спарринга отличается основательно. Да и пьян я был — реакция соответствующая. Но драка продолжалась буквально несколько секунд. При попытке провести очередную атаку я увидел вдруг перед собой не Анюшина, а разъяренное лицо Ирки. Я едва успел остановить кулак в нескольких сантиметрах от ее слегка вдернутого, изящного носика, еще недавно, вызывавшего у меня умиление мастерством Создателя. Так близко ее лицо я не видел со дня нашей ссоры. Нежные губы шевельнулись и исторгли фразу, смысл которой до меня не сразу дошел. А сказала она следующее:

— Прекрати сейчас же.

А потом добавила:

— И пошел вон, пьяная скотина.

Вот так. Вся злость из меня куда-то улетучилась и внутри опять начал расти ледяной ком. Я еще смог выдавить из себя что-то жалкое, навроде: мол, спасибо тебе, подруга, за все, и за это тоже. Развернулся и зашагал домой.

Следующие три дня по черному пил. Решил попробовать такое вот русское универсальное средство для забвения. Родители, до этого момента в ужасе наблюдавшие за моим пике, попытались вразумить гибнущего дитятю. Они, конечно же, были более или менее в курсе сложившейся ситуации — общались с родителями моих бывших друзей. Мать устроила грандиозный скандал, переходящий, глядя на мое тупое, ничего не выражающее лицо, в форменную истерику. На этом этапе подключился отец. Кое-как успокоив маму, он попытался воззвать к моему разуму. Возможно, проповедь отца на меня подействовала, но подействовала как-то странно. В этот день я не пил, провалявшись на диване и пялясь в потолок. Вечером умылся, почистил зубы и лег спать. Родители, похоже, вздохнули с облегчением. Ох, рано они обрадовались. На следующее утро, при пробуждении случилось странное. В моем теле проснулся не я: проснулось мое альтер эго (так я назвал его впоследствии). Это альтер эго завладело моим телом и начало действовать. Я же наблюдал за всем этим, как бы со стороны и не мог вмешаться. Да и не хотел. Видимо, меня посетила какая-то форма помешательства. Шизофрения, что ли? Там, кажется, наблюдается раздвоение личности?

В общем, утром я встал, умылся, побрился, позавтракал и отправился в Медакадемию. Там двинул сразу в деканат и попросил отдать мне мои документы. Наш декан Зоя Федоровна попыталась меня лечить и, было, наотрез отказалась их отдавать, предлагая подумать и все взвесить. Я ответил на это резкой отповедью, переходящей в откровенное хамство, после чего документы практически полетели мне в лицо. Вместе с папкой, где они хранились. Женщиной наш декан была резкой, и хамства не терпела, на что я, собственно и делал ставку устраивая эту провокацию. Вот и славно! Даже с обходником бегать не пришлось.

Из деканата я двинул в военкомат и привел военкома в состояние тихого экстаза, заявив о своем желании послужить Родине в десантных войсках. Немного придя в себя, он быстренько отправил меня на медкомиссию, благо та в этот день работала — шел осенний призыв. Медкомиссию я прошел с блеском (а кто бы сомневался) и часа в четыре вышел из дверей военкомата с повесткой, предписывающей мне явиться завтра на сборный пункт с вещами (ну да, а чего тянуть — не дай Бог призывник передумает, и ищи его потом).

Вечером я 'порадовал' родителей своим предстоящим новым статусом. Они даже не сразу поверили, думали, это юмор такой извращенный у меня прорезался в связи с душевной травмой. Однако, увидев представленные мною доказательства, пришли в ужас. Мама вначале ударилась в крик, потом, видя, что впечатления это на меня не производит, убежала в родительскую спальню, откуда еще долго доносились ее рыдания. Отец, после ухода со сцены матери и, наконец осознав ситуацию, посмотрел на меня странным, дотоле мной, не виденным взглядом, и глухо произнес:

— Ну что ж, сын, это твоя жизнь и если ты хочешь слить ее в унитаз из-за первой же девчонки…

Потом развернулся и пошел успокаивать маму.

Меня эта сцена практически не тронула. Говорю же — во мне поселилась другая личность, которой и мамины слезы и слова отца были безразличны. Одно слово — шизофрения. Хотя, психиатра (или все же нервопатолога?) на медкомиссии я только что проходил и ничего, написал здоров. Странно… А по поводу сентенции, выданной отцом, я был не согласен по двум пунктам. Первое — Ирка девчонка все же не первая попавшаяся — таких поискать. И дело тут не в необъективности влюбленного идиота. Мое бесстрастное альтерэго поддерживало это мнение. Второе — разве почетный долг и обязанность гражданина, а именно, служба в Вооруженных Силах называется сливанием жизни в унитаз? А как же школа мужества и т. д.? Или это из другого советского периода истории, а сейчас страну должны защищать недотепы и неудачники? Если так, то такой стране остается только посочувствовать. А может военная служба настоящее мое призвание? Ведь в мед пошел я за Андрюхой, а не по зову сердца.