Чтение онлайн

Аюшеев рассказывает истории в стихах (он вообще прекрасный рассказчик). Но всегда эти истории полны фантасмагорическими персонажами и странными событиями, в них выворачивается наизнанку логика реальности, и жизнь, смерть, нищета, успех у читателя становятся фрагментами общего абсурда: под Новый год бомж Нима вылезает из-под люка как из преисподней и «Где-то бомбочки взрываются, / но пушист так снег и соединения его еще так новы, / что по снегу ходить страшно. / Тук-тук – стучит кровь в голове. / “Шапку, – думает Нима, – шапке”». В Алтан-Булаге, пока жена и пятеро детей молятся, встав в порядке убывания перед божницей, этнограф и буддолог профессор Цибиков (живой профессор и персонаж стиха) курит и мукденские воспоминания его теснят: «Наконец обида стала так невыносима, / что Цибиков достал из коробочки хорошую бумагу / и принялся писать тоненьким пером по-старомонголь-ски. “Я, бывший казак Российской империи / Цаган-Усунского караула Дамдин-Дугар Цибиков, / родился в г. Троицкосавск в 1874 году / и был призван на действительную службу / из караула Киран в 1895 году”. / Цибиков задумался. / Его теперешнее жилье походило на скворечник. / Позади дома был разбит жалкий огород», – чем не проза? Да ничем не проза. «По утрам полосатые дети молча щипали сорную траву. <…> На свет луны, падавший в единственное оконце, старались не наступать». Конечно, я ничего не знала о Цибикове до этого стиха. И совсем не уверена, что речь в нем именно о Гомбожабе Цыбикове.

Аюшеев мягок в интонациях и почти исключен из стихотворений сам. Это, безусловно, лирика. Но в ней едва уловим автор. Всего одно любовное стихотворение, да и то я могу ошибаться («То есть ты, как озеро или река…»). Редко появляющийся и сильно стертый биографический план стихов. Ни ярости, ни жалобы, ни страха смерти, ни осуждения, ни болезненного сострадания – «Живите, как хотите». Пожалуй, мир и покой, наконец наставший: «Ну пусть мы такие корнеплоды, / пусть наша форма зоо была, / но чувства-то мы имели из книжек / и к ним простирали свои вымышленные тела».

Чем закончить маленький сибирский обзор с такой выборкой, как эта? Общую мысль позаимствую у Булата Аюшеева, лучше сформулировать не получится:

И Ольга Смолина,

«Октябрь», 3,2015

В Вологде есть памятник Рубцову, остро-тоскливый. Он стоит в начале сквера, сквер у него за спиной, перед лицом – бессмысленные строения и ресторанпоплавок, по правую руку крутой берег и река, по левую – проезжая часть. Он стоит, такой как будто маленький и растерянный, в лихом шарфе, с аккуратным чемоданчиком, и не знает, что теперь делать, куда идти. Я езжу в Вологду много лет, раньше стояла и подолгу смотрела на него, теперь стараюсь обойти, не смотреть.

В Вологде есть памятник Батюшкову, мучительно-странный. Он стоит, спешившись, рядом с конем, перед ним Соборная площадь, за ним – крутой берег и река, огромный конь опустил голову и щиплет воображаемую травку, а Батюшков рядом с ним такой маленький и растерянный, стоит и не знает, что теперь делать, куда идти…

Мой первый приезд пришелся на время личной болезненной растерянности и тоски – что делать, куда идти. Приехала в вологодское отделение СРП на фестиваль «Плюсовая поэзия», никого там не зная, и получила что-то вроде прибежища. С 2012 года съездила к ним семь раз.

За это время творческие семинары вели Михаил Айзенберг, Светлана Василенко, Евгения Вежлян, Александр Переверзин, Алексей Кубрик и другие достойные люди, книжки презентовали с десяток поэтических издательств, СП обзавелся деревянно-кружевной резиденцией и начал издательский проект. За это время Лета Югай получила премию «Дебют», а Наталья Мелехина – кучу других премий, Антон Черный уехал в Америку и вернулся, по пути перевел книгу стихов Георга Гейма и два тома немецких и английских поэтов Первой мировой, Наталья Боева перестала писать стихи и пошла работать в Музей кружева, а Мария Суворова пошла работать культурным журналистом на местное телевидение, но стихов писать не перестала. У Наты Сучковой вышло три сборника стихов, у Марии Марковой и Антона Черного – по два, у Андрея Таюшева – не меньше пяти тонких самиздатовских книг. Как будто целая жизнь прошла или большой ее кусок.

О них писали Елена Титова, Андрей Пермяков, Максим Алпатов и Марина Гарбер. Но исследовать вологодскую литературу начала 2ООО-х как единый живой организм давно уже хочется (насколько я слышу – не мне одной) и однажды придется. Просто не в этот раз.

Конец ознакомительного фрагмента.