Чтение онлайн

Единственное, что господин Бербелек мог видеть сквозь затемненный оптикум, был медленный танец риттеров пироса, пространственная гармония триплетов, эннеонов и фаланг, как они развертывались на фоне звезд в симметричные композиции теней, линий и плоскостей космического фронта, в молчаливую поэзию военной математики. Икаросы, полупрозрачные крылья с наилегчайшей нумерологией, раскрывались за спиной гиппирои на десятки, сотни пусов по мере того, как риттеры переходили на более быстрые эпициклы, более резкие траектории и выхватывали все более густые волны эфира. Вскоре звездосклон заполнился раскаленными абрисами теневых бабочек, их огромных крыльев, вырезающих в сфере неподвижных звезд угловатые пятна тьмы. Проведение подобного маневра требовало необычайной согласованности в астрометрической навигации не только для того, чтобы гиппирои не врезались друг в друга, не зацеплялись икаросами, но и чтобы не летели на одних и тех же эпициклах; а в огне битвы все это усложнится тысячекратно.

Кратистобоец наблюдал за ними часами. К нему заходили какие-то гегемоны гиппирои, передавали рапорты. Он подтверждал приказы Герохариса. Когда над головой «Мамеруты» вращался калейдоскоп армии эфира, когда в свете Солнца, проходящего под брюхом мотылька, поблескивали доспехи Наездников Огня, серебряные звезды, почти мгновенно исчезающие во мраке, — господин Бербелек думал: вот мое войско. Вот мое войско, вот мои солдаты, моими будут битва и триумф или поражение человека, и Форма мира — я, мне, через меня, для меня, во мне, мной.

21 Октобриса Лунный Флот начал входить в сферу Юпитера, Цветок принялся раскрываться с геометрической точностью пифагорейской кости. С момента, как он отослал последние приказы к восходящим в свои эпициклы армадам, господин Бербелек не заглядывал уже в Слепой Глаз. Выбросил карты и астролябии, прекратил совещания со штабными, Аурелия не встречала его больше в коридорах и внутри «Мамеруты». Черный мотылек мчался, раскинувши на стадии крылья, подгоняемый к своей цели плотной волной эфира, и здесь ничего уже было не изменить, не придумать ничего нового, стратегия Кратистобойца исполнялась.

Только единожды, 25 Октобриса, когда, проходя мимо каюты дяди, она взглянула вверх головы мотылька, под прямым углом к оси оборота ураниосовой ладьи, Аурелия заметила в темном хрустале неясное отражение фигуры Кратистобойца. Тот стоял, склоненный, упершись лбом в стену, с правой рукой, поднятой к лицу. Сперва она подумала, будто он вцепился зубами в ребро ладони, так ей показалось; потом увидела в хрустале отражение белизны, нечто, подобное маленькой трубочке. Прижимал ее к ноздре. Возможно, он и сам, в свою очередь, заметил отражение Аурелии, ибо опустил руку, выпрямился, отвернулся и отошел энергичным шагом — высокая, плечистая фигура в перспективе маслянистой тени.

Никогда более она не узрела господина Бербелека.

Он не мог спать. Этот вой, этот завывающий стон, этот плач, разносящийся над темными скалами Луны, — всякий раз будил Акера едва-едва через десяток минут. Точно адинатос только и ждал, пока старый софистес приготовится ко сну, точно чувствовал момент, когда тот в сон проваливался, — и тогда резонанс арретесовой песни сызнова бьет в башню. Акер не спал уже несколько сотен часов. Что в молодости не стало бы серьезной проблемой, теперь, когда в нем брала верх морфа первичная, животная, память тела времен Земли, когда ритм жизни отмерялся быстрыми восходами и закатами Солнца, — теперь невозможность заснуть становилась истинной пыткой. Как от чрезмерного усилия болят и отказываются служить мышцы, так и лишенный отдыха разум вырывался из-под контроля.

Акер часами шкандыбал по башне, вверх и вниз по ступеням и наклонными плоскостями, и вокруг затворенных залов, от окна к окну, и вокруг башни, и вокруг кратера Отвернутого Узилища, вокруг Пытовни, с пофыркивающим аэроматом, натянутым на лицо, все дальше и дальше, пока Хиратия не отправлялась за ним вслед и не приводила назад силой.

— Он не дает мне спать, не хочет позволить мне заснуть, — повторял он, а проведывающие его софистесы и гиппиресовы стражники Узилища понимающе переглядывались.

Хиратия находила в том источник злобного удовлетворения.

— Значит, теперь слышишь? — иронизировала она. — Теперь понимаешь, как он страдает?

— Это отзвуки битвы.

— Что?

— Зажатые в клещи под аурами человеческих кратистосов, они сражаются за жизнь.

— О чем ты говоришь?

— Время и пространство, они ведь тоже принадлежат Форме человека. Так уж мы воспринимаем мир: если что и существует, то существует в пространстве и времени; где-то, когда-то.

— Так этот узник, и те из Сколиодои Земли, и их эфирный флот — все адинатосы на самом деле пребывают в одном месте? Это ты хочешь сказать?

— Нет! Не понимаешь? «Место» вообще не часть их Формы, не о всяком бытии можно сказать, что оно где-то пребывает. Где пребывает воображаемый тобой город, мертвые в твоих воспоминаниях, предметы, о которых думаешь, которые тебе снятся? Ни нигде, ни везде, их нет ни здесь, ни там, они не в твоей голове и не вовне.

— Но он стонет с самого начала, все эти годы, а битва, если даже уже началась…

— Время — также не часть их Формы. Там нет ни «начала», нет «теперь» и «тогда».

— Значит, все они —

— А вообще — они ли?

— Акер!

— Эти песни страдания… Кратистобоец нанес ему удар, он умирает, то есть — распадается его Субстанция. Наверное, именно поэтому мы его и видим-то — каким бы его ни видели, именно поэтому столь половинчатой, слабой Формой обладает Сколиодои на Земле, именно поэтому не поглотило земную сферу. Кратистобоец нанес удар, человек побеждает нечеловеческое.

Акер Нумизмат заглядывал с террасы башни внутрь кратера, снимал показания установленных по окружности хронометров. Ему все проще удавалось поверить в безумные гипотезы. Скажем, Кратистобоец воистину войдет в сердце Искривления, внутрь Арретесового Флота, доберется до кратистоса адинатосов. Скажем, даже убьет его. Каковы шансы, что после этого эстлос Бербелек вернется в то самое место и в тот самый момент, из которого вышел, что попадет в ту же Форму пространства и времени? Что не выйдет, например, в мир адинатосов? Или на самом деле никуда? Или сюда, в Обращенное Узилище? Или куда бы то ни было и когда бы то ни было?

Чем дольше он об этом думал, тем сложнее ему было сосредотачиваться на страшной очевидности. Он вспомнил, с какой легкостью эстлос Бербелек вошел и вышел из кратера, из морфы адинатоса-узника, как она сошла с него, почти не оставив следа. Вспомнил рассказы гиппирои, поймавших того адинатоса, о его появлении на Луне и о марше к Лабиринту. Вспомнил самого господина Бербелека.

Наконец, софистес полез в карман и вытащил старую, тяжелую монету. Провернул ее в костистых пальцах. На аверсе — Госпожа; на реверсе — Лабиринт. Наверняка любопытство будет последним, что он утратит из морфы; прежде перестанет быть Акером, чем софистесом. Он еще пытался в последний миг убедить себя в необходимости вернуться в обычную старость, в человеческую неловкость. Но убедительные аргументы находились чрезвычайно тяжело, эта морфа могла дать ему уже немногое. Возможно, он просто не выспался… А значит, лучше прибегнуть к опробованному методу. Подбросил монету. Не без усилия поймав золотой кругляш, взглянул на его сверкающую поверхность. Лабиринт.