Чтение онлайн

Дописав свое письмо уже за полночь, он хотел было запечатать послание, но, подумав, отложил это дело до завтра, решив снять с письма копию, чтобы отослать ее в Ефесскую епархию, где особенно лютовал против икон тамошний архиепископ. Пришедшему через два дня сирийцу Иоанн передал первое письмо, а копию отправил через неделю со знакомым купцом в Ефес.

3

В императорском дворце торжествовали: наконец-то добыто подлинное письмо ненавистного иконоборцам Иоанна Мансура. Перечитывая письмо Иоанна, Лев негодовал:

— Этот Мансур враг царской власти! Мои деяния назвать разбойническими. Да он заслуживает самой жестокой казни!

— Не беспокойся, государь, сарацины умеют это делать не хуже наших палачей, — заверял его Васир, — а за предательство халиф не пощадит Мансура, уж в этом я уверен. Насмотрелся я на их зверства. Меня лишь только за одно сомнение в правдивости рассказа придворного поэта халиф Йазид хотел зарыть живьем в землю.

— Ну если так, то я был бы весьма утешен, коль этого Мансура живым положат в землю, — засмеялся Лев. — В жестокости эти сарацины превосходят нас. Живых мы только замуровываем в стену, да и то за очень большие преступления. А чтобы за одни сомнения — и в землю живьем?

И василевс в сомнении покачал головой:

— Уж не преувеличиваешь ли ты, Васир?

— Ах, государь, какие могут быть преувеличения? Я как вспомню про это, до сих пор мурашки по спине.

— Хорошо, Васир, составь письмо, потом мне покажешь.

Только через три дня Васир принес Льву подложное письмо, написанное от имени Иоанна к василевсу Льву. Письмо Васир сочинил в первый же день. Но потом еще целых два дня искуснейший изограф переписывал его, подражая во всех мелочах почерку Иоанна. Когда императору показали поддельное письмо и он сличил его с подлинником, он нашел изумительное сходство. Затем он прочитал письмо: «Благочестивейшему и светлейшему государю ромейскому, божественному василевсу Льву от верного раба его Иоанна Мансура из Дамаска. Радуйся, державнейший повелитель христиан. Тебе во имя общей веры нашей я воздаю поклонение и подобающую честь царскому твоему величеству. Мы, христиане, изнываем под гнетом сарацин и возлагаем на тебя все упование свое. Извещаю тебя, что город наш Дамаск, находящийся в руках сарацин, плохо охраняется и совсем не имеет крепкой стражи, войско в нем слабое и малочисленное. Умоляем тебя, будь милостив к нам, христианам, и ради Бога поспеши освободить нас от ига ненавистных сарацин. Пусть войско твое сделает вид, что идет в другое место, а потом, совершенно неожиданно переменив направление, нападет на Дамаск. Ты без труда возьмешь город в свое владение, подушный налог в котором с одних лишь христиан достигает не менее ста тысяч золотых номисм в год».

— Поверит ли халиф письму? — засомневался Лев.

— Поверит, государь, — уверенно сказал Васир, — здесь наш расчет не только на сходство почерка и не только на то, что сарацины не доверяют полностью христианам. Обрати свое, государь, внимание: в письме указана сумма налога, о которой может знать только великий логофет, которым является Иоанн Мансур.

— Откуда же тогда тебе известна сумма подушного налога с христиан Дамаска? — недоверчиво спросил Лев.

— Ты же знаешь, государь, что я был приближен к Йазиду через его придворного поэта. Мы часто пировали вместе. И вот во время одной такой пирушки явился сам Мансур со своим отчетом, и я все слышал.

— Да ты истинный прохвост, Васир, — добродушно засмеялся Лев, — а то, что Йазид любил вино и женщин, так в этом тайны нет и от меня. Теперь нам нужно написать письмо к халифу Хишаму от моего имени и, приложив к нему поддельное письмо, отправить тотчас же в Дамаск.

Письмо от имени Льва к Хишаму составили быстро. В нем, в частности, говорилось: «...Нет ничего лучше, думаю я, как иметь мир и находиться в дружбе, ибо сохранять мирные общения — весьма похвально и Богу любезно; посему и мир, заключенный с тобой, я желаю сохранить честным и верным до конца. И чтобы подтвердить мои заверения в дружбе и желании мира, я передаю тебе послание, которое мне пишет один из христиан, служащий у тебя великим логофетом. Я сам, по свойству своего характера, не выношу предательства друзей и измены тех, которые мне служат, а посему считаю долгом чести уведомить тебя о сем поступке. А ты уж поступай с предателем как знаешь». Расписавшись в письме пурпурными чернилами, василевс распорядился:

— Ты, патриций Васир, сам лично отвезешь письмо в Дамаск к халифу.

1

Иоанн, получив срочный приказ халифа явиться во дворец, был немало этому удивлен. Не прошло еще и двух часов, как он вернулся от халифа, куда ходил с докладом о сборе налогов. Хишам был доволен отчетом и разговаривал с ним очень приветливо. Когда Иоанн увидел, что у порога дома его поджидает личная охрана халифа, то сразу же почувствовал недоброе. Сопровождаемый во дворец молчаливо-суровой стражей, состоящей из африканских мавров, он с тревогой гадал, что мог означать этот неурочный вызов, больше всего похожий на арест. Но того, что его ожидало в покоях халифа, он не мог предвидеть даже в худших своих предположениях. Таким Хишама ему еще не доводилось видеть никогда. Халиф сидел в окружении своих ближайших советников. Лицо его было необычно бледным, а глаза излучали холодную ярость. Вот именно, не бешеную горячность, которой порой страдал его покойный брат халиф Йазид, а холодный блеск безжалостных глаз тигра перед его смертельным прыжком на свою жертву. «Что же могло произойти, — в смятении думал Иоанн, — что такого сдержанного человека, каким был халиф Хишам, привело в такую ярость?» Иоанн почтительно склонился пред Хишамом.

— Ты звал меня, владыка? Вот я здесь.

— Скажи мне, Иоанн, сын Сергия Мансура, — каким-то глухим голосом проговорил Хишам, — какое зло я тебе сделал или, быть может, какую-то обиду тебе причинил наш царствующий род Омейядов?

После этих слов холодок страха стал заползать в душу Иоанна. Но, подавив в себе всякое душевное смятение, Иоанн с достоинством отвечал:

— Ни твой славный род Омейядов, ни тем более ты, мой повелитель, не сделали мне никакого зла.

— Тогда почему ты желаешь мне зла и коварно предаешь меня ромеям?

— О государь, позволь узнать мне, кто так бесстыдно на меня клевещет? — пылко воскликнул Иоанн, и краска негодования залила его лицо.

— Твое письмо к ромейскому царю свидетельствует о твоих бесстыдных и позорных делах! Подай ему письмо, — обратился халиф к одному из своих советников, — пусть читает то, что сам еще совсем недавно писал моему врагу.

Иоанну подали пергамент, и ему достаточно было одного взгляда, чтобы увидеть искусный подлог. Быстро пробежав глазами письмо, Иоанн распрямился и, глядя халифу прямо в глаза, спокойно произнес:

— Тебя вводят в заблуждение, мой господин, буквы в этом письме действительно походят на письмо моей руки, но не моя рука писала это, мне не приходила даже мысль в голову вступать в сговор с царем ромеев, потому как не в моем обычае лукавое коварство.

— Ты лжешь, Мансур, — уже не сдерживая гнева, выкрикнул Хишам, — тут даже указана годовая сумма подушного налога с христиан. Кто же, кроме логофета, знает это?

— Я ничего не могу сказать тебе, мой господин, в свое оправдание. Для меня ясно теперь одно: диавол, враг рода человеческого, настроил обличаемых мной еретиков на этот злобный умысел. Мой государь, заклинаю тебя, не спеши поверить этой искусной клевете на твоего верного слугу. Видит Бог, я не виноват, надо все тщательно расследовать.

Халиф медленно покачал головой в знак отрицания, и Иоанн прочел в его глазах неумолимый приговор.

— Это преступление не требует расследования. Письмо обличает тебя в твоем преступном деянии. Тебе, Иоанн, сын Сергия Мансура, сегодня на площади отрубят правую руку. Ту руку, которой ты изменил своему долгу верности твоему государю и отринул от своей души признательность нашему царственному дому Омейядов, всегда бывшему благосклонным к семье Мансура. Увести изменника в тюрьму, — распорядился Хишам.