Чтение онлайн

Они обнялись.

— А я думал, ты уже… — Степан запнулся.

— Ещё не, — ответил Суров, не став, как и Степан, произносить это слово. — А тут у тебя ничего не изменилось.

— А чему тут меняться. Всё по-прежнему, — Рысин помолчал, на мгновение отведя глаза, потом, обняв его за плечи потянул за собой. — Ну, пошли, пошли в дом.

Сухо и мёртво шелестели за окном веранды редкие ещё не опавшие листья на вьюнке, тесно овившем дощатую стену снаружи. Тучи вдруг как-то истаяли, так что даже солнечный луч сумел пробиться, преломившись в стекле окна и подсветив на своём пути одинокий лист, оживив его унылую желтизну.

Степан накрыл на веранде — и его предпочтения не изменились. Как не изменилась и привычка замолкать и задумываться после третьей.

— Стёпа, — Суров воспользовался паузой. — Я уезжаю через несколько дней…

— Я знаю, — перебил он его, как показалось ему, с какой-то скрытой тоской.

Суров подумал, что, наверное, он понимает её.

— Стёпа, если хочешь…

Рысин внезапно быстро и как-то косо посмотрел на него:

— Ты о чём?

— Ты тоже можешь…

Суров всё никак не мог найти ни нужного тона, ни нужных слов. Хотя, казалось, знал Рысина как никто другой — эти два года, которые Евгений провёл здесь, живя с ним бок о бок и работая над своей рукописью, которой повезло так прогреметь…

— Что смогу?

— Ну, со мной…

— С тобой?

Ему послышалась в словах Рысина ирония.

— Думаю, это возможно.

Рысин как-то обмяк, налил — только себе, молча выпил и стал смотреть в окно, где трепыхался одинокий листок. Солнце скрылось, и листок из золотистого вновь превратился в грязно-жёлтый.

— Если ты, Степан, о деньгах, — сказал Суров, — то я премию делю пополам. В романе не меньше твоей заслуги, чем моей. Если б не этот столик на твоей даче, то фиг бы что-нибудь такое было…

Рысин по-прежнему молчал.

— Я пришлю тебе вызов…

Рысин в ответ на эти слова передёрнул плечами.

— … они не смогут тебе отказать. Не смогли же задержать меня.

Степан посмотрел на него с выражением, которого он так и не понял.

— Ты лауреат этой премии, — голос Степана словно прорвался сквозь начальную хрипоту, но, окрепнув, зазвучал уверенней, — Тебе есть, что там делать. А я…

Рысин вопросительно посмотрел на окно, будто вопрошая именно у одинокого листика за стеклом.

— … а я…. — Степан не договорил, отрицательно мотнув головой.

— Ты хороший писатель. Очень хороший.

— Хороший, — Степан, как-то внезапно успокоившись, прямо посмотрел на него. — И издают меня. В прошлом месяце вышла книга, вторая должна выйти в конце года. Гонорар прекрасный. Так что у меня всё хорошо.

И протестующе поднял руку:

— И самое главное, я понял.

— Понял что? — с удивлением спросил Суров. Такого от Степана он не ожидал.

— А ни к чему не ведут эти наши разговоры на кухне. Народ не с нами, народ против нас.

«Белая гвардия», реплика старшего Турбина», — машинально подумал Суров, но ничего не сказал Степану. И тут же подумал о том, что в прежнее время обязательно сказал бы ему это.

Сознание того, что у него с Рысиным появилось это «прежнее время», когда было можно то, что стало нельзя сейчас, доставило ему почти физическую боль. Как и то, что Степан сказал это совершенно серьёзно, искренне, без их обычного юмора, тем более — стёба.

И Суров молча опрокинул рюмку, которую ему со словами «Лучше выпьем» налил Рысин.

Суров стоял на платформе опять на том же самом месте.

«Теперь уже навсегда», — подумал он.

Голые и чёрные ветки деревьев по-прежнему ломаной сеткой закрывали цепочку дач напротив — через пути — от него. Ниже, на уровне забора, такую же ломанную чёрную сетку формировали голые кусты.

Пока он был у Рысина, прошёл дождь и чёрные ветви деревьев и кустов стали ещё чернее от пропитавшей их сырости. Суров перевёл взгляд на дерево, растущее рядом с платформой и робко тянувшей поверх неё чуть покачивающуюся от слабого ветерка ветку. На ней, голой и чёрной, качались прозрачные капли.

В тишине звук электрички был слышен задолго до того, как она показалась из-за плавного поворота блестящего рельсами железнодорожного полотна.

Вагон остановился так, что двери разошлись прямо напротив Сурова, словно приглашая его персонально.

Он вошёл и сел у окна.

Вагон был практически пуст.

Но было шумно, потому что ехала молодёжь. Суров тут же определил, что — организованная. По рюкзакам, по компактному расположению, по более взрослому, чем остальные, субъекту, сидевшему с краю.

А когда разобрал слова песни, которую они довольно слаженно и с искренним задором распевали под две, умело и ладно звучащие гитары, все возможные сомнения о цели их поездки развеялись. «Дадим стране угля, и золота и газа. А если надо нефти — и нефти ей дадим…».

— Эй, товарищ, давай сюда!

Суров оглянулся — в вагоне никого больше не было. Значит, ему.

Он встал и пересел к компании.

Один из парней разливал в одноразовые стаканчики пиво:

— За Россию, за нас и за наше дело!

Суров взял стаканчик:

— За Россию нельзя не выпить.

И тут же поймал на себе взгляд того, более взрослого субъекта.

Но всё равно не стал добавлять «за вас и за ваше дело».

«Да пошёл он…» — с облегчением, что он уже может себе это позволить, подумал Суров, выпивая, не отрываясь, свой стаканчик.

— Осваивать Арктику? — спросил он, ставя стаканчик на расстеленную на сиденье газету, где на одноразовых же тарелочках была разрезана какая-то рыбная копчёность. Её он брать не стал.