Чтение онлайн

— О-о-о-о, Го-о-о-споди!

Ллойд обхватил зубами пальцы правой руки и ощутил привкус крови. Но этот проклятый болт все же немного поддался, а это значило, что он наверняка справится с ним. Даже призывающий мать где-то из конца коридора больше не досаждал ему… по крайней мере, уже не так сильно. Он справится с этим болтом. После этого ему останется только ждать. Ллойд сидел, покачиваясь, успокаивая теплым дыханием пальцы, давая им передышку. Когда боль немного утихла, он стал отрывать полоски от своих шорт и забинтовывать ими пальцы.

— Мама?

— Я знаю, что ты можешь сделать со своей матерью, — пробормотал Ллойд.

В ту ночь, когда он в последний раз разговаривал с Девинсом, надзиратели стали удалять из камер больных заключенных, выволакивая их, не очень-то церемонясь — ведь они уносили тех, чья болезнь зашла слишком далеко. Заключенный в камере справа от Ллойда, Траск, подметил, что большинство надзирателей и сами больны.

— Возможно, мы сможем как-то воспользоваться этим, — сказал Траск.

— Как? — спросил Ллойд.

— Не знаю, — ответил Траск. Он был сухопарым, с вытянутым, как у борзой, лицом. Его держали в крыле усиленного режима в ожидании суда за вооруженное ограбление со смертельным исходом. — Отсрочка или еще что-нибудь. Не знаю.

Под матрацем у Траска было спрятано шесть сигарет с марихуаной, четыре из которых он отдал одному из надзирателей, казавшемуся вполне здоровым, чтобы он рассказал им, что творится вокруг. По его словам, люди толпами покидают Финикс. Очень много больных, люди мрут как мухи. Правительство обещает в скором времени противогриппозную вакцину, но почти никто не верит в эти побасенки. Многие радиостанции Калифорнии передают ужасные сообщения о расстрелах без суда и следствия, об армейских заслонах, о местных юнцах с автоматами наперевес, грабящих города, и о том, что люди умирают десятками тысяч. Как заметил надзиратель, он не удивится, если выяснится, что это сделал какой-то длинноволосый фанатик, отравив воду. Надзиратель также сообщил, что сам он чувствует себя вполне здоровым, но собирается брать ноги в руки, как только закончится его смена. Он слышал, что военные собираются заблокировать шоссе № 17, 10 и 80 к завтрашнему утру, так что он заберет жену и ребенка, уложит побольше продуктов, и они поживут в горах, пока все это не кончится. У него в горах есть домик, сказал надзиратель, и если кто-то попробует приблизиться к нему больше чем на тридцать ярдов, он прострелит смельчаку голову.

На следующее утро у Траска появился насморк и поднялась температура. Он нес всякую околесицу и был охвачен паникой, вспомнил Ллойд, посасывая пальцы. Траск взывал к каждому проходящему мимо охраннику, умоляя забрать его отсюда, пока он совсем не разболелся. Но те даже не смотрели в его сторону, да и вообще ни на кого из заключенных, теперь напоминавших голодных львов в зоопарке. Именно тогда Ллойд впервые почувствовал страх. Обычно здесь находилось не менее двадцати надзирателей, так почему же теперь он видел только четверых или пятерых на противоположной стороне?

В тот день, двадцать седьмого, Ллойд стал съедать только то, что могло испортиться, из еды, которую просовывали ему сквозь решетку, пряча остальное под матрац.

Вчера Траск неожиданно забился в конвульсиях. Лицо его почернело, как туз пик, и он умер. Ллойд с сожалением смотрел на недоеденный завтрак Траска, но у него не было ни малейшей возможности дотянуться до него. Вчера днем на этаже все-таки было еще несколько надзирателей. Но они уже никого не уносили в изолятор, даже очень больных. Возможно, там внизу, в изоляторе, люди тоже умирали, и охрана решила не тратить попусту своих усилий. Никто не пришел, чтобы забрать тело Траска.

Вчера, ближе к вечеру, Ллойд заснул. Когда же он проснулся, то коридоры отделения с усиленной охраной были пусты. Ужин никто не принес. Теперь все это место действительно напоминало клетки с разъяренными львами. Ллойду не хватало воображения, чтобы представить, насколько оглушительнее были бы крики, если бы в крыле с усиленной охраной были заполнены все камеры. Он не знал, сколько человек осталось в живых, кто был еще в состоянии кричать и требовать свой ужин, но, судя по эху, много. Ллойд знал только то, что справа от него Траск собирает к себе мух, а камера слева пуста. Ее бывшего хозяина, молодого разговорчивого негра, который напал на старенькую леди, чтобы ограбить ее, но вместо этого убил, не рассчитав свои силы, отправили в изолятор пару дней назад. Напротив были видны две пустые камеры и раскачивающиеся ноги мужчины, который был посажен за убийство жены и ее брата во время игры в покер. Карточный Убийца, как его прозвали, по всей видимости повесился на собственном ремне, или, если у него отобрали и это, то, значит, на штанах.

Еще позже, тем же вечером, когда автоматически зажегся свет, Ллойд съел немного бобов, которые припрятал два дня назад. Вкус у них был ужасный, но он все равно съел их все, предварительно обмыв водой из туалетного бачка. Затем свернулся на койке, прижав колени к груди, проклиная Лентяя за то, что тот втянул его во все это дерьмо. Во всем был виноват только Лентяй. Самостоятельно Ллойд никогда бы не решился на нечто большее, чем маленькое дельце.

Мало-помалу крики требующих еды стихли, и Ллойд подумал, что он, наверное, не единственный, кто заранее сделал запасы. Но еды у него было очень мало. Если бы он действительно считал, что подобное возможно, то запасся бы более основательно. Где-то на задворках его разума притаилось нечто, чего он не хотел замечать. Как будто там висели хлопающие на ветру шторы, скрывающие это нечто. Видны были только его костлявые нош, выглядывающие из-под кромки штор. И это все, что надлежит видеть человечеству. Потому что эти костлявые нога принадлежат шатающемуся, истощенному телу, и имя ему голод.

— О нет, — простонал Ллойд. — Должен ведь кто-нибудь прийти. Обязательно должен. Это так же очевидно, как и то, что моча впитывается в одеяло.

Он вспоминал кролика. Не мог отделаться от этих мыслей. В школьной лотерее он выиграл кролика вместе с клеткой. Отец не хотел, чтобы сын держал его, но Ллойд все же уговорил отца, пообещав, что будет ухаживать за кроликом сам и покупать корм на собственные карманные Деньги. Ему нравился этот кролик, и он действительно ухаживал за ним. Поначалу. Дело было в том, что постепенно он забывал о таких вещах. Так было всегда. И в один прекрасный день, когда Ллойд беззаботно раскачивался на качелях, подвешенных на полузасохшем клене позади их шаткого домика в Маратоне, штат Пенсильвания, он вдруг внезапно выпрямился, вспомнив о кролике. Он не вспоминал об этом несчастном создании… в лучшем случае недели две. У него это абсолютно выскочило из ума.

Ллойд побежал к маленькой пристройке позади сарайчика (тогда, как и теперь, тоже было лето), и когда он вошел в этот сарайчик, слабый запах ударил ему в лицо, как оплеуха. Шерстка, которую он так любил гладить, стала грязной и свисала клочьями. Белые личинки деловито сновали в углублениях, из которых на него когда-то смотрели милые розовые глазки кролика. Лапки были изодраны и окровавлены. Ллойд попытался убедить себя, что лапки окровавлены потому, что кролик пытался прорыть путь на свободу (несомненно, именно так и было), но некая испорченная, темная часть его рассудка зашептала, что, возможно, кролик в агонии невыносимого голода пытался съесть самого себя.

Ллойд выкопал глубокую яму и похоронил кролика вместе с клеткой. Отец никогда не спрашивал его о кролике, возможно, даже забыл, что у сына был кролик, — Ллойд не отличался особенной сообразительностью, но превращался в гиганта мысли, когда дело касалось компромата против отца, — но Ллойд никогда не забывал об этом. Ему всегда снились очень живые сны, но сериал о смерти кролика превратился в сплошной кошмар. И теперь воспоминание о кролике снова вернулось к нему, пока он, скрючившись, сидел на тюремной койке, пытаясь заставить себя поверить в то, что кто-то придет, кто-то обязательно придет и освободит его. У него не было этого смертельного гриппа; просто он был голоден. Как был голоден тогда его кролик.